Читаем Из Египта. Мемуары полностью

Эта-то перепалка и разбудила меня в субботнее утро. Я чуял неладное. От меня машинально скрывали дурные вести – как всегда, когда кто-нибудь умирал. В повседневных разговорах переставали упоминать о покойном, а если кому и случалось произнести его имя, остальные вздыхали, смутно намекая на что-то, о чем я понятия не имел, и прибавляли к злополучному имени pauvre, «бедный», – точно официальный эпитет на случай смерти. Pauvre называли усопших, потерпевших поражение, переживших предательство. «Pauvre Альберт», мой покойный дед, «pauvre Лотта», моя покойная двоюродная бабка, «pauvre Angleterre», лишившаяся колоний, «pauvres nous»[120], говорили все! «Pauvre moi», называла себя мама из-за моего отца. «Pauvre fabrique» в тот день была у всех на устах. В последний раз это выражение использовали в тот день, когда на фабрике взорвался главный паровой котел, порядком разрушив здание и едва не разорив отца.

Папа сидел в гостиной с Касемом и Хасаном и шепотом что-то им втолковывал. Заметив меня, рассеянно кивнул – признак того, что его лучше не беспокоить. Я взял газету – взрослая привычка, которую я старался перенять, – и сел в столовой. В школе говорили, что молодые люди в Америке за утренним кофе непременно читают газету. Кофе я тоже включил в список. Пьешь его, обдумываешь дела, которые сегодня нужно сделать, потом, спохватившись, снова берешься за газету. И никакого йогурта. С кухни пахло яичницей с беконом и сливочным маслом, таявшим на куске хлеба. Американские завтраки я видел в кино и в школе и попросил Абду каждую субботу подавать мне яичницу с беконом.

Ранневесеннее солнце освещало коричневый стол в столовой, косые лучи лежали на спинках стульев и выцветшем красном ковре. Мы с бабушкой были похожи: оба любили светлые комнаты, ставни которых открыты день и ночь напролет, любили чистый здоровый запах высохшего на солнце постельного белья, залитых солнцем комнат и балконов ветреными летними деньками, любили коварное и вкрадчивое красноречие солнечного света, сочившегося из-под двери в комнату с закрытыми ставнями в невыносимый летний зной; нам нравилось даже, когда от избытка солнца слегка болела голова. За окном, как всегда в ясное субботнее утро, маячили вдали пятна нетронутой бирюзы, пробуждая тоску по морской воде, знакомую всем александрийским мальчишкам: она так и манила мечтать о долгих летних часах на пляже. Еще два месяца, подумал я.

В столовую вошла бабушка, притворяясь, будто вовсе и не плакала.

– Пустяки, – ответила она на мой невысказанный вопрос. – Ничего страшного. Вот твой апельсиновый сок. – Она проковыляла ко мне (ей было больно ходить из-за шишек на больших пальцах), чмокнула в затылок, ущипнула за шею. – Mon pauvre, – проговорила бабушка, запустив пальцы в мои волосы. – Ну почему именно сейчас, почему не могли потерпеть? – пробормотала она себе под нос и кивнула. Потом, видимо, почуяла, что я вот-вот задам вопрос, повторила: «Пустяки, пустяки», – и вышла из столовой. Я молча ел яичницу. Пришла мама, села напротив меня. Вид у нее тоже был расстроенный. Никто не завтракал. Значит, они поссорились. Но я не слышал, чтобы она кричала.

– У нас всё отобрали, – сказала она.

У меня засосало под ложечкой и зашумело в ушах, словно мама сообщила о чьей-то смерти. Я отодвинул тарелку. Мама размешала сахар в стакане с водой (я и не заметил, как она встала) и протянула мне:

– На, выпей.

Значит, я перенервничал. И я мужчина.

* * *

И все равно я толком не понимал, что такого уж страшного в том, чтобы лишиться собственности. Те немногие из наших знакомых, кто потерял состояние, продолжали жить как жили – с прежним количеством домов, автомобилей и прислуги. Их сыновья и дочери посещали те же рестораны, не реже прежнего ходили по кинотеатрам и тратили столько денег, сколько и раньше. Правда, на них отныне ложилось клеймо – или даже пятно позора – как на разорившихся, изгнанных из привычного круга, а с ним появлялся и странный душок, который неизменно их выдавал: это был запах выделанной кожи. «Чувствуете, пахнет скотобойней?» – злорадно шептал мой отец после визита друзей, собиравшихся уезжать из страны. Каждая семья, лишившаяся всего, знала, что рано или поздно ей придется покинуть Египет, и в комнатке, обычно запертой и скрытой от глаз гостей, стояли тридцать-сорок кожаных чемоданов, куда матери и тетки не спеша, понемногу складывали вещи домочадцев, надеясь, что в конце концов все как-нибудь да образуется. Они надеялись до последнего, а мужья их клялись, что у них есть знакомые в верхах и в нужный момент удастся их подмазать. Отец еще недавно тоже хвастался подобными связями.