Читаем Из Египта. Мемуары полностью

– Сядь и выслушай меня, как большой мальчик, – велел отец в тот вечер, когда принесли ордер. – Слушай внимательно.

Я чуть не расплакался. Папа заметил это, впился в меня взглядом, взял за руку и сказал:

– Ладно, поплачь.

Я почувствовал, как у меня задрожала нижняя губа, а за ней и подбородок. Я попытался пересилить себя, прикусил язык и помотал головой – мол, не буду плакать.

– Я понимаю, это нелегко. Но мне нужно, чтобы ты это сделал. Потому что меня завтра явно арестуют, – проговорил отец. – Главное – помоги маме всё распродать, проследи, чтобы все, что можно, сложили в чемоданы, и купи билеты для нас всех. Это проще, чем ты думаешь. Я хочу, чтобы вы уехали, даже если меня задержат. Я вас потом догоню. В Европе передашь весточку дедушке Вили и дедушке Исааку.

Я пообещал, что запомню.

– Да, но я хочу зашифровать оба сообщения, вдруг ты все-таки забудешь. Это займет час, не больше.

Отец попросил принести книгу, которую я хочу взять с собой в Европу и буду читать на корабле. Таких оказалось две: «Идиот» и «Греки» Китто.

– Неси Китто, – велел отец, – мы подчеркнем все якобы трудные для тебя слова: если на таможне полезут в книгу, подумают, что ты выделил их, чтобы посмотреть в словаре. – Он пробежался глазами по первой странице книги и подчеркнул «фракийцы», «роскошный», «варвары», «скифы» и «Экклезиаст».

– Но я же знаю, что это значит.

– Какая разница, что ты знаешь? Главное – что они подумают. Экклезиаст – хорошее слово. Тебе нужна пятая буква каждого пятого подчеркнутого слова – то есть в данном случае «е», остальные отбрось. Это шифр в лидийском ладу, понял?

В тот вечер он научил меня подделывать его подпись. А потом, как в кино, мы сожгли бумажку, на которой я практиковался.

К двум часам ночи мы написали пять предложений. Все давным-давно легли. Кто-то притушил лампу в прихожей и погасил свет во всем доме. Отец предложил мне сигарету. Отдернул шторы, которые были закрыты, чтобы никто снаружи не подсмотрел, чем мы занимаемся, и распахнул окно. В столовую повеял весенний ветерок; папа вглядывался в ночь, облокотившись о подоконник и оперев подбородок о ладони.

– Городок небольшой, но как же не хочется с ним расставаться, – наконец признался он. – Где еще увидишь такие звезды? – И, помолчав, уточнил: – Ты готов к завтрашнему дню?

Я кивнул, посмотрел на папино лицо и подумал: а ведь его могут пытать, и я никогда больше его не увижу. Я заставил себя поверить в это: может, тогда ему повезет.

– Значит, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил я и спросил, собирается ли папа ложиться спать.

– Нет, пока нет. А ты иди. Я еще останусь, подумаю.

Он говорил мне эту фразу много лет назад, когда мы навещали могилу его отца: тогда папа вот так же молча опустил подбородок на руку и локтем оперся о мраморную плиту. Я забросал его вопросами о кладбище, о смерти, о том, что делают мертвые, когда мы о них не думаем. Он терпеливо ответил на каждый: мол, смерть похожа на спокойный сон, только очень долгий, с длинными мирными видениями. Когда я, притомившись, попросил: пап, пойдем, он ответил – подожди, я еще останусь, подумаю. Перед тем как уйти, мы оба наклонились и поцеловали надгробие.

* * *

Наутро я проснулся в шесть часов. Список дел получился длинным. Сперва в туристическое бюро, оттуда в консульство, потом дать телеграммы всем в разные страны мира, потом к агенту, который должен подкупить таможенников, потом переговорить с синьором Розенталем, ювелиром, чей зять живет в Женеве.

– Если он прикинется, будто не понимает, о чем ты, не расстраивайся, – напутствовал меня отец.

После этого мне нужно было встретиться с адвокатом и ждать дальнейших распоряжений.

Мне сказали, что папа ушел чуть свет. Маме поручили купить чемоданы. Бабушка взглянула на меня и пробормотала что-то о моей одежде, особенно об этих «длинных синих штанах в медных заклепках».

– Каких еще заклепках? – не понял я.

– Вот этих, – бабушка указала на мои джинсы.

Я залпом допил приготовленный ею апельсиновый сок, выбежал из дома и запрыгнул в трамвай до центра, чего прежде никогда не делал, поскольку американская школа находилась в другой стороне. Я вдруг почувствовал себя взрослым, который едет на работу, и это новое ощущение приятно щекотало мне нервы.

Тем весенним будничным утром небо над Александрией, как обычно, усеивали облачка. Ветер доносил с побережья свежий солоноватый запах, торговая суета с основных магистралей выплескивалась в узкие переулки, где на базарчиках под полосатыми желто-зелеными тентами толпился у прилавков народ, шумели и толкались продавцы побрякушек. Затем, как всегда в некий миг перед тем, как солнечный свет хлынет на плитку, все успокоилось на время, улицы овеял прохладный бриз, и очищенный воздушный свет окутал город, яркий, но не слепящий, – свет, на который можно смотреть.