Читаем Из Египта. Мемуары полностью

Я уточнил у него, не собирается ли он выкинуть лежавшие на полу книги. Нет, конечно, ответил он. Мы заберем их с собой в Спортинг. Папа перелистывал стопку из двадцати-тридцати пухлых зеленых тетрадок, время от времени вырывая страницы, которые хотел сохранить. Я спросил его, чем он занимается. «Это мои дневники. Я вел их в юности». Ты что, хочешь их выбросить? «Не все, но там есть кое-что, от чего мне хотелось бы избавиться». Неужели ты писал что-то антиправительственное? «Нет, что ты, никакой политики. Другое, – ответил он с мимолетной улыбкой. – Когда-нибудь поймешь». Я хотел было возразить, что уже достаточно взрослый и все пойму, но знал, что он ответит: «Это ты так думаешь». Отец признался, что не может забыть опустевший родительский дом в тот день, когда они тридцать лет назад уезжали из Константинополя. И его отцу тоже довелось увидеть опустевший дом своего отца. А до него – и прочим нашим предкам. И мне когда-нибудь придется, хотя он мне этого и не желает: «Но все повторяется». Я запротестовал, мол, ненавижу такой вот фатализм и вообще свободен от ваших сефардских суеверий. «Это ты так думаешь», – парировал отец.

Я оглядел квартиру: какой же просторной казалась она без мебели.

Я попытался вспомнить, как увидел ее впервые пять лет назад. Мы с бабушкой тогда потерялись, запутались в дверях и коридорах, наблюдали, как рабочие шлифуют полы, как возводят стену, чтобы устроить дополнительную комнатку для некой мадам Мари. Вспомнил кухонную болтовню в Рамадан, запах свежей краски, мебели, недавно пропитанной морилкой, маминого жасмина, окно, из которого мама грозилась выброситься всякий раз, как думала, что теряет моего отца. Вспомнил Мими и мадам Саламу. Обе перебрались в Израиль. Мосье Фарес осел во Флориде; Абдель Хамида парализовало ниже пояса; муж мадам Николь принял ислам и наконец-то развелся с ней за неподобающее жене поведение. Фавзия работала в семействе египтян, которые обходились с ней дурно. Мосье аль-Малек в ожидании пенсии служил учителем в какой-то второсортной марсельской школе. А сына Абду, Ахмеда, моего доброго учителя, привезли из Йемена в гробу: партизаны поймали его и отрезали голову.

Потом вдруг позвонили тетушке Флоре. Голос поставил ее в известность, что у нее есть две недели на то, чтобы покинуть Египет. И она уехала, как прочие друзья семьи, осенью того же года, за несколько дней до нашего переезда в Спортинг. Мы знали, что настанет наш черед.

* * *

Бабушка Эльза говаривала, что неприятности случаются не по одной, а по три. Если ты разбил две тарелки, никто не удивится, когда из твоих рук выскользнет и третья. Если порезался дважды, значит, невдолге будет и третий порез: он лишь выжидает идеального расположения острого предмета относительно кожи. Если тебя выругали дважды, если ты провалил два экзамена или проиграл два пари, следовало затаиться на несколько дней и не слишком отчаиваться, когда получишь третий удар. Впрочем, нельзя быть уверенным, что третий удар окажется последним. Нужно притвориться, будто бы вполне может быть и четвертый – мало ли, вдруг ты обсчитался или это тысячелетнее правило изменили, чтобы сбить тебя с толку. Это было тактично. Это значило, что ты не слишком самонадеян и не дерзнешь шутить с непостижимыми интригами судьбы.

Мы, разумеется, чувствовали, что полуночный голос в нашей трубке осведомлен о наших убеждениях. Бывало, аноним звонил дважды и больше нас в ту ночь не беспокоил, словно знал, что мы не ляжем спать, не дождавшись третьего звонка. Или же звонил трижды, потом давал нам вздохнуть с облегчением, а когда все готовились ко сну, звонил в четвертый раз. «Он дома? – спрашивал голос, имея в виду моего отца. – Нет, мы не хотим с ним поговорить. Обычная проверка». «Кто к вам сегодня приходил?» «Что вы сегодня купили?» «Куда вы ходили?» И так далее.

Назойливые звонки перемежали все наши вечера – причем как своим наличием, так и отсутствием, – напоминая о том, что приятный семейный вечер способен с легкостью перейти в ожесточенную перебранку, стоит лишь бабушке повесить трубку.

– Зачем ты вообще подошла к телефону? Я ведь просил не делать этого! – наседал мой отец. – И почему ты не сказала ему, где я был?

– Потому что это его не касается, – отрезала бабушка.

– Ну почему ты все время им грубишь? К чему их провоцировать? – кричал в ответ отец.

– Потому что мне так захотелось. В следующий раз сам отвечай.

Наш ночной собеседник обожал звонить, когда отца не было дома. Порой трубку брал я, думая, что это отец или кто-нибудь из друзей семьи так поздно, и чужой голос, совершенно безобидный, даже, пожалуй, заискивающий, говорил мне такое, о чем мне бы вовсе не следовало знать. Иногда аноним рявкал, точно уличный торговец, засыпал меня вопросами, цели которых я не понимал и уж тем более не знал, что ответить. Заканчивал беседу он всегда одинаково: «И передай ему, что завтра мы опять позвоним».