В словах молодого корсиканца звучала озлобленность. Неужели люди и на самом деле настолько слабы, что не в силах владеть собой. Один сходит с ума от неразделенной любви, а второй сутками валяется в своей каморке и хлещет вино. А ведь это были далеко не самые худшие представители человеческого рода!

— Видеть одаренного человека… быть рабом постыдной слабости… — с каким-то странным выражением в глазах повторил Луа. — Боже ты мой, — поморщился он, — какие красивые и бессмысленные слова! А не странно тебе, — повысил он голос, — видеть этого самого одаренного человека в той клетке, в которую его заперли?

— В какую клетку тебя заперли? — недоуменно взглянул на приятеля Наполеоне.

— А в ту самую, которая называется полком Ла-Фер! — еще более повысил голос капитан. — Если не сказать большего! Ты видишь эту женщину! — ткнул он рукой в картину.

— Конечно, вижу! — пожал плечами Буонапарте.

— Да ни черта ты не видишь! — махнул рукой Луа, снова наливая себе вина.

Он сделал несколько больших глотков, жарко выдохнул и взял с засыпанного пеплом стола трубку. В комнате запахло превосходным голландским табаком, единственной роскоши, которую позволял себе Луа.

— А что я должен в ней видеть? — с вызовом спросил Наполеоне, которому становилось все интереснее.

Луа смерил приятеля долгим взглядом и, к великому изумлению своего гостя, воскликнул:

— Себя, кого же еще! Вот ты обвинил меня в рабстве, — с необыкновенным оживлением продолжал он, — но ведь и ты такой же раб, как и я! Да, ты молод, талантлив и думаешь, что стоит тебе только протянуть руку, как звания, должности и награды сами упадут в нее! Но… ничего этого не будет! Пройдет еще несколько лет, и ты поймешь, что прожил всю свою жизнь точно в таком же темном и глухом лесу, какой окружает эту мадам Предвестницу и из которого тебе никогда не выбраться! Да, ты на две головы выше всех остальных, но что толку от всех твоих дарований, если ты навсегда останешься в капитанах, а бездельник и дубина де Пешо через несколько лет станет генералом только потому, что в его жилах течет голубая кровь древнего бретонского рода! Великое преимущество, не правда ли?

Подпоручик пожал плечами. Ничего нового для себя он не услышал и даже не собирался спорить с Луа.

— Ты прав, Пьер! — спокойно ответил он. — Но почему ты решил, что я пойму все это только через несколько лет! Все сказанное тобою для меня не новость, и меня, если я останусь во Франции, ждет самая беспросветная жизнь… Но не об этом сейчас речь…

— А о чем? — пытливо взглянул на него Луа.

— О том, — глядя ему в глаза, твердо проговорил Наполеоне, — чтобы набраться как можно больше знаний и выбраться из этого темного и глухого леса!

Луа внимательно взглянул на приятеля. Да, не зря ему нравился этот корсиканец. Он наклонился к тумбочке и извлек из нее несколько дорогих, насколько успел заметить Наполеоне, книг в кожаном переплете.

— Возьми! — протянул он их. — Там ответы на все вопросы!

К великому удивлению Буонапарте, это были Руссо и аббат Рейналь.

— Я читал… — равнодушно произнес он.

— Тогда какого черта, — вспыхнул Луа, — ты задаешь мне глупые вопросы?

Буонапарте взял книги. Последнее время он был занят службой и забросил не только Руссо, но и своих любимых Тацита и Плутарха. Но после того, как впервые в жизни столкнулся с человеком, который обвинил его в несообразительности, он решил заново почитать прославленного философа.

— Бери, бери! — загадочно усмехнулся Луа. — В начале всегда было слово…

Он выпил очередной стакан вина и прилег на жалобно заскрипевшую под ним кровать. Он хотел что-то еще сказать, но, окончательно опьянев, понес какую-то околесицу о начитавшихся Руссо аристократках и через минуту тяжело заснул…

Глава II

Несколько ночей молодой офицер читал взятые у Луа книги и то и дело восторженно восклицал:

— Ты гений, Руссо!

Да, теперь это был совсем другой Руссо, нежели тот, которого он читал в Валансе.

Если раньше увлекательный стиль, убедительная логика и вдохновение пророка заставяли верить женевскому мудрецу на слово, то теперь многое из того, о чем Буонапарте смутно догадывался, начинало приобретать стройную логическую систему, и каждая прочитанная им фраза самым чудесным образом находило отклик в его душе.

Да, библейские мудрецы были правы: в начале всегда было слово, и именно философы XVIII века начали подрывать основы современных государств, в которых и политическая власть, и громадная доля богатства принадлежали аристократии и духовенству.

Они провозглашали власть разума и веру в человеческую природу, которая, по их мнению, была испорчена разного рода учреждениями.

Они были уверены в том, что стоит только разрушить эти поработившие человеческую природу учреждения и возвратить ей изначальную свободу, как она проявит все свои лучшие стороны. Так философы открывали перед человечеством новые широкие горизонты.

Равенство всех людей без различия рода и племени, свобода договоров между свободными людьми и уничтожение феодальной зависимости, — все эти требования философов, связанные в одно целое, подготовили в умах падение старого строя.