Читаем Юдоль полностью

– От вас заявление по собственному желанию! – сухо произносит Лапин и отворачивается. – Вчерашним числом! Пропуск и ключи от кабинета сдайте на проходной! Свободны!..

Кириллов хочет что-то сказать, но горло пересохло. Он просто кивает.

– И не забывайте о подписке! – добавляет Лапин со зловещей интимностью в голосе. – У неё нет срока давности, она бессрочная!..

Министр намекает, что, даже уволенный, Кириллов обязан до конца дней держать язык за зубами – молчать про истинные размеры башни.

А никто и не собирается трепаться. Кому интересно, что останкинский вавилон – архитектурная иллюзия, а в «масштабных» высотках потолки всего полтора метра, и ходить там можно только согнувшись в три погибели? Да что Останкино, если всё советское бытие – телевизионный сон, грёза о светлом будущем.

Спускаясь по винтовой лестнице, Кириллов уже не ведёт счёт ступеням.

«Почему мне всё равно? Даже стало легче на душе. Может, и правда отупение?.. Какой сегодня день? Неужели среда?..»

Мир будто накренился куда-то вбок и летит, или это голова пошла кругом? Всё такое зыбкое, смешное и страшное одновременно.

Уменьшенные корпуса заканчиваются миниатюрными гаражами, точно построенными для детских машин с механическим педальным приводом. В витрине съёмочного павильона отражаются аллея карликовых тополей и сам Кириллов.

Диктор переживает эффект дежавю. Он определённо видел такую же суетливую фигурку. Но где, когда?.. И вдруг вспоминает. Очень давно, в нежном детстве. Но это был не человек, а голубь. Очень похожий на маленького озабоченного мужчину в плаще, что переминался, заложив руки за спину, – прям как сейчас Кириллов. Завидев меня на дорожке, голубь не упорхнул, а бежал в кусты. Шуршал там страхом и одиночеством, потом затих. Я опустился рядом на корточки. Ветки росли слишком плотно, и голубю некуда было податься – сидел, нахохлившись, в природном шалашике, ставшем ловушкой. Такой несчастный, жалкий, словно его разжаловали из птиц. Я решил мысленно поддержать голубя: «Эй, приятель, не раскисай! Соберись, жизнь не кончилась, всё наладится!» Взрослые настрого запрещали подбирать с улицы шелудивое зверьё – котят, собак-хромоножек. Канючил: «Давай этого приютим, он болен!» Бабушка тянула за руку: «Без нас выздоровеет!» Я упирался: «Но как, бабуля?!» – «Съест целебную травку!» – «Точно?!» Я брёл домой, надеясь, что голубь, отдохнув, склюёт врачебное соцветие, и ему станет получше.

Ночью лил дождь. Грызла мысль, что надо было насыпать в просторную коробку хлебных крошек, посадить туда голубя и укрыть в подъезде. Наутро октябрёнок Кириллов протопал мимо кустов. Он уговорил зрение, что шалашик пуст, хотя сквозь ветки просвечивал лежачий холодный абрис – сизое крыло…

Диктор изучает в оконном стекле своё растерянное лицо, плащ цвета голубиного оперения. Чтобы лишиться естества, птице достаточно утратить возможность полёта. Но в какой функции понижают человека? Способности говорить, делиться новостями? Что нужно извлечь из милой, чтобы она перестала быть собой?

Возвратившись в кабинет, Кириллов складывает в портфель личные вещи: стаканчик для карандашей, набор фломастеров, фотографию семьи, пару рабочих блокнотов.

– Сильно распекали?! – заглядывает Лианозова. В руке у неё сетка с апельсинами.

Кириллов пожимает плечами:

– Изрядно…

– Выговор?

– Уволили… – Кириллов улыбается. – Прощай, мой табор!..

– Да ладно!.. – редакторша выразительно прижимает ладонь к сердцу. – Как же мы теперь без вас, Леонид Игоревич?!

– Что ни делается, всё к лучшему… – утешает её и себя Кириллов. – Вы где апельсины брали, Татьяна Сергеевна? В нашем?

– Ага, внизу…

– Мне бы тоже купить…

Разглядывает редакторшу, точно видит впервые.

– Что-то не так? – она смущается. – Тушь потекла или помада размазалась?

Кириллов качает головой:

– Удивительно, Татьяна Сергеевна… Мы столько лет проработали вместе, а вы про меня ничегошеньки не знаете. А я ведь скоро насовсем уйду отсюда.

– Что-то же знаю… – с плаксивыми нотками возражает Лианозова; она и правда чувствует себя стоящей у смертного одра.

– Да это всё не то! – машет Кириллов. – Вообще не относится ко мне настоящему! Я с детства любил выдумывать странные имена, играть словами. Допустим, Ирина Василье. Ну, чтоб без «ва», Васильевых полно, а Василье – что-то французское. Или вот инициалы Н.Е. Петров, Николай какой-нибудь Евгеньевич, но если точки убрать, то будет «Не Петров», понимаете? Как отрицание!

– Бедный вы, бедный!.. – причитает редакторша.

– Есть Иван-чай и Мать-и-мачеха, а я придумал Марья-кофе и Отец-и-отчим… Всё, теперь вы обо мне кое-что узнали и я для вас не посторонний, – и улыбается, как умеет только диктор Кириллов. – Не потусторонний…

Выключены оба телевизора, закрыт кабинет – прощай, Останкино! Кириллов спускается в специальный останкинский магазин для сотрудников телевидения. Конечно, не привилегированная «Берёзка», где покупки осуществляются даже не за рубли, а за валютные чеки, но и не обычный гастроном для рядовых граждан.