Читаем Юдоль полностью

А бабушка уютная и чуть выжившая из ума. Один глаз косит, из-под платка спадает окладистая седая коса. У степенных стариков в деревнях случаются такие же окладистые бороды. Верх у бабушки в полоску – блузка или кофта, а низ в горошек, и ботинки войлочные.

Наверное, узнала Кириллова, говорит лукаво:

– Как отключат телевидение, так и наступит Царство Божие!..

Свободных мест полно – весь троллейбус, но Кириллову не хочется присаживаться. Рядом с его рукой на поручень опускается женская кисть; хищные ногти пунцово-красны.

– Вы простите… – обращается к этой внезапной руке Кириллов. – Сам не пойму, что со мной. Вроде и горя большого нет, а я будто стучусь в поисках помощи в незнакомые двери. Тук-тук, можно зайти?

– Оригинально знакомитесь… – равнодушно отвечает красный маникюр. – Предупреждаю, я не разговариваю с посторонними мужчинами!..

– Нет, нет, вы меня неправильно поняли! – спешит объясниться Кириллов. – Я, если что, женат, и давно. Две дочки. Просто нужно выговориться. Не по существу, а чисто физиологически. Я диктор, моя профессия – речь. Час назад меня уволили, и я будто хочу убедить себя, что присутствую в бытии, что меня не вычеркнули отовсюду…

Кириллов косится на профиль соседки. Он какой-то ослепительно пустой, словно вымытая и досуха отполированная тарелка.

– Вы, наверное, пьяны… – ошибочно догадывается рука-незнакомка.

– Я трезв… – Кириллов проводит по лицу, точно хочет смахнуть наваждение. – У нас возле дома старуха ходит, укутанная в розовое одеяло с цветочками. А рядом с ней вторая женщина – помоложе. Изображает дочь, называет старуху мамой. Кричит ей: «Мамулечка!» А та строго так отвечает: «Что вам нужно? Отойдите, я вас не знаю!»…

– Значит, не родственницы? – равнодушно уточняет рука.

– На сто процентов не уверен… – Кириллов оживляется. – Старуху эту в одеяле можно частенько увидеть под козырьком рынка у входа. Не попрошайничает, а просто сидит на ящике. Ведёт себя как строгая консьержка. Если кто-то заходит, всегда спрашивает: «Вы к кому? За какими продуктами? С какого района? – И перечисляет: – Красная Пресня? Замоскворечье? Новые Черёмушки?»

Пальцы с маникюром переминаются.

Кириллов продолжает:

– Однажды я издали видел, пресловутая «дочь», пригнувшись, почти на корточках вошла в булочную, как маленький жулик, который хочет что-то стащить и быть при этом ниже прилавка…

– Зачем вы мне эту чушь рассказываете? – вопрос раздражительный, но тон вполне миролюбивый, даже любопытствующий.

– Сейчас объясню, – торопится Кириллов. – В сказках смерть – это старуха такая страшная в платочке. А мне как-то приснилось, что смерть не одна, а вдвоём. Мы с Тамарой ходим парой. Я хорошо запомнил их. Не облик, а именно форму. Слезли по стремянке, будто вешали гардины или шторы, но потолка не было, вместо него бездонная темнота. Я почему сказал про шторы… Они когда спустились, старая и молодая, то держали перед собой какую-то ткань, словно прятались от меня, не хотели, чтобы я их разглядел. Старуха всё время подходила к холодильнику и таскала оттуда продукты: колбасу, сыр, огурцы – и жадно так запихивала в рот, хрустела и чавкала. А вторая поглядывала виновато, как бы извинялась за эту ненормальную прожорливость. Потом они всё-таки забрали что-то важное, не знаю что. И собрались уходить. Стояли в дверях, как бы прощались. Старуха совсем одурела от сытости, а младшая просто в пол смотрела. И я тогда понял, что это две смерти. Одна точно выживший из ума пожилой человек, который не может самостоятельно передвигаться, и его должен всюду сопровождать родственник или нянька, чтоб беды не было. Через неделю мой тесть умер. А у дочек – морской свин Матвей.

– Вы сумасшедший! – со смехом догадывается маникюр.

– Рад, что вы не злитесь, а улыбаетесь! – с облегчением говорит Кириллов. – Это всё ЭХО, эпидемия хронического отупения. А знаете, почему женщины красят ногти красным?

– Сделайте одолжение! – рука, заигрывая, касается бледного, как спаржа, мизинца Кириллова.

– Это имитация когтей хищника, к примеру, тигрицы-добытчицы, которая задрала какую-нибудь антилопу…

Вышли на безымянной остановке бабушка и карлик-внук; когтистая собеседница-рука тоже покинула Кириллова, а он даже не заметил.

– Красные ногти как бы демонстрируют, что с их обладательницей не пропадёшь – не умрёшь с голоду…

Троллейбус грохочет, точно короб с инструментами, трясётся ухабами безликих улиц. Сплошь пятиэтажные панельки, вроде и не настолько старые, но выглядящие так, словно их возвели в незапамятные времена. В этих печальных краях год бытования идёт за все три или даже больше, как служба на подводной лодке. Тут школьники взрослеют к пятому классу, заключают в подвалах и на чердаках несчастливые скоротечные браки, взрослые дряхлеют к сорока, а старики и вовсе не доживают до пенсии. Но есть и своя прелесть в этой чахоточной мимолётности, точно у мотыльков-однодневок.

Троллейбусный круг – зачарованное место, конец и начало. Веет окраиной и простором. Шумят буйные, кладбищенской породы тополя – живая изгородь миров.