Еще нет каких-то свидетелей. Хотя зачем? Он все признал, все рассказал и подписал. Но закон требует объективного суда. Может, еще что-то решается, и ждут какого-то судебного психиатра, его заключения?

 Несколько дежурных фраз сестре Нине. Сержант конвоир даже не разрешил за руку попрощаться с племянником, грубо оттолкнул Петра. Это задело и обидело майора. Но для конвоя он только преступник, и статья 102 в его деле говорила все о нем. Его духовный мир, его прошлая жизнь и заслуги совсем не интересуют молодого рыжего сержанта, еще, наверное, в прошлом году служившего срочную в Армии.

 Владимир Матвеевич, не успокаиваясь, весь вечер доказывал Фиксе, что сержант поступил просто не по-человечески. Фикса, как всегда, хотел перевести разговор в шутку, но Новиков даже обиделся на него.

 - Нет, Володя, не понимаешь ты, я еще не осужден. Я  товарищ, как говорит наша Конституция, и подержать руку племянника, которого не видел тринадцать лет, и неизвестно, когда еще увижу - неужели это такое невозможное требование. Пусть и одели бы на меня наручники.

 - Владимир Матвеевич, но у них есть инструкция. Нельзя подсудимым иметь контакт ни с кем: ни с братом, ни с отцом. Они тоже военные люди, и инструкции для них написаны жизнью и кровью. Были случаи, когда при пожатии руки передавали отмычки, оружие, – Фикса начал терпеливо объяснять расходившемуся не на шутку майору.

 - Сволочи они, а не военные люди, – Новиков лег, отвернулся к стене и замолчал. Ночью ему стало плохо. Он упал со шконки на пол и разбудил Фиксу. Майор хрипел, он не мог произнести ни одного слова членораздельно. Фикса подскочил к Новикову, поднял почерневшего майора, положил на шконку. Подбежал к двери, застучал обеими руками. Его долго никто не слышал. Минут через семь пришла заспанная женщина-контролер, открыла кормушку в железной двери.

 - Что орешь? – спросила она сонным голосом.

 - Человеку плохо. Больница называется, на помощь не позовешь, нельзя поставить кнопку вызова? – бормотал Фикса, сам себя успокаивая. Хотя хорошо знал, что даже в новых обычных больницах, если и были кнопки вызова, но они очень редко работали, их просто ломали, а здесь, в тюрьме, где метр проволоки ценился для изготовления кипятильников, эти кнопки не простоят и суток.

 «Умом Россию не понять» - прав был поэт. Наверное, в этой строчке вложен весь смысл русского человека, который сначала делает, а потом думает, зачем сделал.

 Пришел врач с медсестрой, пощупали пульс, смерили давление, посмотрели зрачки. Врач сказал что-то тихо медсестре и ушел, потом пришли двое осужденных из хозобслуги, которые отбывали наказание и работали здесь, при СИЗО, с ними женщина контролер по их коридору. Новикова положили на носилки и унесли.

 - Аккуратней, земляк, не дрова грузишь, – прикрикнул на одного из осужденных Фикса, увидев, что он небрежно взял под плечи Новикова, когда клал на носилки. И уже мягче добавил: - Гвардии майора понесешь. Кавалера трех боевых орденов.

 Новикова унесли, и Фикса снова долго стоял посреди камеры-палаты и смотрел на закрытую дверь. Он еще не знал, что не увидит больше майора Новикова никогда. В этот же день, после обеда, в камеру-палату привели нового подследственного.

 - Эй, вы что, а где майор? Где Владимир Матвеевич? – Фикса подбежал к контролеру, собиравшему в мешок вещи Новикова.

 - На небе. Где же еще. Он всю жизнь мечтал о небе, там он теперь и будет всегда, – ответил хмурый контролер, – помоги лучше все собрать.

 Фикса не ответил. Он подошел к зарешеченному окну, по его щекам текли слезы.                                            

Глава 31

 Нина Никаноровна с Петей после суда еще долго ходили по городу. Ходили по магазинам, зашли на рынок, и если в магазинах продуктов и товаров становилось все меньше, на рынке их было все больше. Но на рынке дороже в два, три и даже в четыре раза. Имей деньги и можешь купить все: югославские и чешские туфли, американские джинсы всяких форм, бразильский растворимый кофе, которого, наверно, никогда не было в свободной продаже даже в областном центре, не говоря о районах области. Страна перестраивалась, хотя вместо обещанной перестройки с человеческим лицом, страна поворачивалась к простым рабочим людям другой частью тела. Стали исчезать сигареты, на рынке цыгане торговали свободно, при этом накручивая цену в разы. Конечно, было сомнительно, что привозили они сигареты из городов и даже стран производителей, а не доставали на местных базах. Нина Никаноровна сама подошла к цыганке и, спросив цену, даже не удержалась от высказывания возмущения, однако купила две пачки «Опал».

 - Ты что, мам, курить начала? Или дяде Володе? – с невинным видом спросил Петр.

 - Нет, Петенька, я вчера передала ему десять пачек, и еще супруги Бойко обещали, у них на заводе выдают по старой цене, а Сергей не курит. А купила я сигареты тебе, а то я думаю, окурки по урнам начнешь собирать. На, бери, – мать протянула сыну пачки.