Читаем Итоги № 7 (2013) полностью

— Еще как! Когда коллеги мне подали идею ставить Толстого, я поначалу отказывался. Мол, есть уже замечательная опера Прокофьева, да и как вообще сегодня за Толстого браться? Это же громадина, там столько пластов — как сделать из этого современное произведение? Но потом я понял, что метания Болконского сегодняшней молодежи очень близки. Мы привыкли, что «Война и мир» — это умудренные жизненным опытом, философствующие люди, как это было показано в фильме Бондарчука. А на самом деле Андрею Болконскому нет еще и 30 лет, а Пьеру и вовсе 20. Поэтому я решил омолодить действие. И нашел у Толстого нужные мне сцены, которые не пересекаются с Прокофьевым.

— Какие же?

— Например, я обошелся вообще без Кутузова. Бал Наташи Ростовой идет без ее знаменитого вальса. Зато Наполеон у меня — один из главных героев, использованы даже его дневники и письма. Примечательно, что идеи Наполеона оказались поразительно современны. Это просто сегодняшний день. Ведь он хотел объединить Европу, чтобы люди могли свободно передвигаться, могли без паспортов ездить... А еще он говорил в «Войне и мире», что в России слишком много монастырей, слишком много церквей. Значит, русские отсталый народ. В Европе, мол, с этим давно покончено, уже никто так истово не верует… А что происходит в ответ? Моление Смоленской иконе Божией Матери. И с этими молитвами русский народ побеждает в войне. Так и было у Толстого, моление перед Бородином — знаменитая сцена, которая есть и в кино.

— Религиозная тема вам близка, известно, что вы выросли в православной семье. В роду были священники?

— Кажется, нет. Точно знаю, что моего прадедушку звали Иваном Рыбниковым, он был адвокатом и жил в Петербурге. Мой дедушка Алексей Иванович Рыбников священником тоже не был. В 60—70-е годы XIX века их семья разорилась, и он молодым человеком ушел на юг, под Ростов-на-Дону, в станицу Нижне-Чирская. Там его приютила и взяла на работу немецкая семья Бушманов: Карл и Анна Кирилловна. И он работал в «Аптеке Бушмана», пока не встретил мою бабушку Анну Степановну Филатову, дочь генерала медицинской службы. Они поженились, и в 1912-м родилась моя мама Александра Алексеевна Рыбникова.

— Как они пережили 1917-й год?

— Когда он наступил, у донских казаков все закачалось и затрещало. Был момент, когда семейство вывели на балкон и уже хотели было расстрелять, но народ заступился: генерал-то медицинской службы, и ничего, кроме добра, от нашей семьи не видели. Но через день бабушка и дедушка повстречали разъезд красных. Бабушка защищала мужа руками, ей прострелили палец. В тот же день она нашла убитым на улице своего отца Степана Михайловича Филатова. Ее брата Анатолия, полковника царской армии, красные вынуждали снять погоны. Не хотели просто так убивать, искали повод. Но он им ответил: «В моем возрасте погоны уже вросли в тело». И застрелился. Другой брат, Николай, был убит на Первой мировой, с фронта прислали его очки и Евангелие. Третий, Георгий, погиб в Петербурге, сестра Лидия уехала за границу, а сестра Валентина вышла замуж за красного командира по фамилии Софронов, начальника каких-то железных дорог. После этого дедушка и мама с пятилетней дочкой перебрались в Москву, в десятиметровую комнатку на 3-й Тверской-Ямской, дом 32, кв. 30. И в этой самой комнатке они жили, пока дедушка не умер от тифа, заразившись в трамвае. В 1944-м мама встретила папу. А в 45-м родился я и провел в этой комнатке первые 14 лет жизни — поступил в школу, учился играть на фортепиано.

— Потом переехали?

— Да. Выбрались мы из этой комнатки благодаря письму председателя Союза композиторов Тихона Николаевича Хренникова, которому папа принес мои ноты. Хренников посмотрел и сказал: «Талантливый парнишка». И написал письмо председателю Моссовета с просьбой помочь. Помогли. В 57-м на бульваре Карбышева, около Серебряного Бора, у нас появилась отдельная однокомнатная квартира. И там ванна, горячая вода! По тем временам это было что-то невероятное. Ведь раньше мы ходили мыться в баню в Оружейном переулке.

— После напутствия Хренникова ваши занятия музыкой активно продолжились?