Читаем Итоги № 42 (2013) полностью

— Трудно судить о тех временах с наших нынешних позиций... Начиналась Первая мировая война, и дед вступил в австро-венгерскую армию. При этом Гашек не скрывал от друзей, что в армии задерживаться не собирается и хочет перейти на сторону России, которая его притягивала как магнит. Повод представился в сентябре 1915 года в украинском местечке Хорупань: австро-венгерские войска были напуганы могучим наступлением русской армии и обратились в бегство. Когда царская армия заняла Хорупань, Гашек проснулся, вышел босой на улицу и приветствовал русских солдат, подняв руки над головой. Полгода он провел в лагере для военнопленных в Дарнице, что под Киевом, где были пленные со всех фронтов. Жили в землянках, которые копали сами в мерзлой земле. Голод, мороз, болезни... Пленных хоронили сотнями в ближайшем лесу. Но дед умудрился там выжить — он поддерживал товарищей и сохранял чувство юмора, что бы ни происходило. Оттуда Гашека отправили в другой лагерь в Самарской губернии, где он провел полгода, заболел тифом и чуть не отправился на тот свет. Несмотря на то что многие солдаты-славяне из австро-венгерской армии сдавались в плен добровольно, в царских лагерях им поручали самую тяжелую работу и обращались, как отмечают историки, хуже некуда. В основном таких пленных отправляли строить железную дорогу в Мурманске. Но деду повезло избежать этого. В 1916 году в России был создан Чехословацкий корпус, куда могли вступить чехи и словаки, бывшие солдаты австро-венгерской армии, — это была новая армейская единица, которая впоследствии должна была бороться за самоопределение Чехословакии. Гашек вступил в этот корпус, его зачислили в полк имени Яна Гуса писарем. После Октябрьской революции 1917 года мой дед критиковал большевиков за ликвидацию свободы слова, мысли и вероисповедания, писал о том, что «большевики лишили нас Рождества». Потом дед разочаровался и в Чехословацком корпусе, покинул окопы и вообще ушел в бега. Добрался до Симбирска и оттуда до Москвы, где вступил — видимо, опять переменив симпатии, — в чешскую секцию Российской коммунистической партии (большевиков). Не исключено, что он встречался с Троцким, который занимался новообращенными в большевизм иностранцами. Троцкий слыл интеллектуалом, и вполне вероятно, что они с Гашеком вели умные беседы о литературе. Карьера в Красной армии разворачивалась у Гашека стремительно. Дед становится одним из помощников коменданта Бугульмы, руководит армейской полевой типографией в Уфе, пишет листовки-агитки («Все на сторону Красной армии!»), становится ненадолго «заведующим иностранной секцией политического сыска 5-й армии».

— Ваш дед потом не жалел, что сражался на стороне красных?

— Об этом мне судить трудно... Во имя чего убивать, каждый решал во время гражданской войны сам. «Цена жизни копейка, а то и меньше — вот что такое гражданская война», — писал Гашек в одном из писем.

— Однако для Гашека российская эпопея закончилась вполне благополучно?

— Если бы он остался в России, то наверняка стал бы жертвой сталинских чисток. Возможно, сработала его интуиция... Дед сумел убедить «товарищей», что позаботится о мировой революции в Чехословакии, и его отпустили на родину. Вместе с Шурой, с которой он в эти годы не расставался, они выехали из Москвы по поддельным паспортам — выбирались через Нарву и Ревель, потом по Балтике до Штеттина, оттуда в Берлин и, наконец, поездом в Прагу. Говорили, что Гашек хотел остаться в России, но я в этом сомневаюсь. Всю войну у него на шее был медальон-ладанка с фотографией моего отца Рихарда. Дед хотел вернуться! Впрочем, в Чехословакии тогда уже революция никого не привлекала. На Гашека смотрели с опаской, за ним установили слежку, одна журналистка его спросила: «Скажите, правда, что большевики едят пленных китайцев?» В ответ на этот и многие другие бредовые вопросы Гашек написал цикл рассказов «Распоряжением коменданта Бугульмы» о том, как его направили устанавливать советскую власть в этом городке...

— А что за история с двоеженством?

— Деда хотели судить за это! Примерно четверть Чехословацкого корпуса вернулась из России с боевыми подругами, хотя на родине у них оставались законные жены. В основном подругами становились учительницы из глубинки, у многих уже родились от чехословаков дети. А в Чехословакии тогда вышел особый закон, который, по сути, закрывал глаза юстиции на двоеженство. Просто считалось, что браки, заключенные в России, в Чехословакии становятся недействительными. На деле же у многих военных оказывалось по две семьи. Дело житейское! В конце концов отстали и от Гашека, привязанного к Шуре с ее постоянным: «Ярославчик, тебе нельзя пить!» Но дед не очень-то ее слушал. В Липнице сохранился десятилитровый пивной кувшин, без которого не обходился ни один рабочий день писателя.