17.30. Входит подполковник Коновалов, командир второго гвардейского полка.

— Тоже хорош! — встречает его Белобородов. — Два сапога пара! Палками вас надо отодрать! Почему полезли на рожон? Почему не обходили?

— Виноват, товарищ генерал. Ошибку исправлю. Сейчас оттуда вытягиваю людей, и в темноте буду обходить.

— Нет, теперь ты обходить не будешь! — властно произносит генерал. — Звони в полк: остаться на прежнем месте, усилить огонь, бить по школе и по кирпичному заводу всеми огневыми средствами. И тебе, Докучаев, этот же приказ!

Докучаев встает:

— Есть, товарищ генерал. Но разрешите спросить. Мне неясно, как понимать это изменение? Что оно значит?

— Что оно значит? — Белобородов находит взглядом меня, улыбается и весело подмигивает. — Оно значит, что главный удар по ходу дела стал вспомогательным.

— А главный? — спрашивает Докучаев.

— О главном сейчас будем толковать.

17.40. Кто-то отворяет дверь. Генерал стремительно оборачивается.

Входит начарт майор Погорелов.

— Садись, — говорит Белобородов.

Но по лицу видно: это не тот, кого он ждет.

17.45. Белобородов опять выходит на крыльцо. Стало темнее. Это последние минуты сгущающихся сумерек — еще четверть часа, и начнется долгая декабрьская ночь. Белобородов всматривается в пустынную улицу, бормочет:

— Скоро ли они?

— Кого вы так ждете? — спрашиваю я.

— Известно кого… — сердито отвечает он.

17.50. Возвращаемся.

Собравшиеся командиры ведут негромкий разговор. О чем говорят? О войне.

— Его контузило, — неторопливо рассказывает Суханов. — Оглох, а уходить из полка не хочет. Телефоны ремонтирует, по ночам линии проверяет. Ходит, как лунатик…

Минута молчания.

— Упорно держит населенные пункты, — говорит Коновалов. — Роет норы из-под домов, и достать его там трудно. Этому искусству надо у него учиться.

Белобородов поддразнивает:

— Если бы вас туда посадить, ох и заорали бы… Справа окружают, слева окружают… Давно бы оставили Снигири…

— Мы с Кондратенко не заорали бы, — говорит Суханов.

— А сколько деревень сдали?

— Не мы одни сдавали, вся армия сдавала, — с достоинством произносит Коновалов.

— Чепуху городишь! — резко отвечает Белобородов. — Пускай армия говорит: 9-я гвардейская не сдала, зачем же нам сдавать?

— А мы с Кондратенко… — говорит Суханов.

Но Белобородов не слушает.

— Наша артиллерия сегодня как работала? — обращается он к Докучаеву.

— Хорошо, — отвечает Докучаев. — Вся школа в дырках… А все-таки в каких-то щелях сидят…

— Значит, плохо! Что же это ты, Погорелов?

Начарт встает:

— Дожимаю, товарищ генерал! Еще часа два-три — и ни одной щели там не будет! Убегут из Снигирей, кто жив останется. Ручаюсь — ночью убегут, товарищ генерал!

— А мне надо, чтобы они не убежали! — говорит Белобородов.

Опять отворяется дверь, опять генерал вскакивает.

— Наконец-то! — вырывается у него.

13

18.10. Входит комиссар дивизии Бронников и командир разведывательного батальона Родионов, на ходу протирающий очки, запотевшие с мороза.

— Скорей ты со своими окулярами, — говорит Белобородов. — Почему задержался? Из-за тебя чуть всю операцию не проворонили… — И, обращаясь к комиссару, продолжает: — А тебя куда понесло? Твое ли дело ходить с разведчиками? Узнает Военный совет про такие штуки — не помилует…

Белобородов как будто ворчит, но наружу рвется радость. Оживившиеся глаза, вспыхнувшие легким румянцем щеки, руки, что тянутся к прибывшим, усаживают, отряхивают снег, — все в нем радуется. Он рад, что прибыла наконец разведка, которую он так нетерпеливо ждал; рад, должно быть, и тому, что с разведкой ходил Бронников, ходил туда, где — я уже предугадываю — по замыслу Белобородова разыграется заключительный и решающий акт операции.

— Я вовсе с ними не ходил, — говорит Бронников, — так, случайно встретились… Добыли пленного, допросил его…

— Ну как — «язык» до голенища?

— Унтер-офицер. Две серебряные нашивки и Железный крест. Много знает, много рассказал… И как будто бы не врет…

— Это мы еще подвергнем спектральному анализу. Ну, что он разболтал? Какие силы против нас? Какие идут передвижения?

Но, не ожидая ответа, он поворачивается к Родионову:

— А почему вы так задержались? — И тотчас, не дав Родионову ответить, кричит: — Власов! Три обеда! Быстро!

Отчетливо видно, как стремительно живет Белобородов в эти минуты. Мыслям тесно, они вырываются наперегонки.

— Почему три? — спрашивает Бронников.

— Два для Родионыча. Он любитель.

На крупных губах и круглых щеках Родионова появляется довольная улыбка, он неторопливо снимает теплую шапку и подшлемник, лезет в карман за платком, чтобы обтереть лысину.

— Почему опоздал, Родионыч? — третий раз спрашивает Белобородов.

— Минные поля, товарищ генерал, ставит вдоль дороги по лесу. Хотелось высмотреть, пока светло… А как стало не видать — ушли…

— Минные поля? Значит, уходят, уходят, подлецы!..

— А пленный, — произносит Бронников, — дал другие показания. Говорит, приказано в Рождествене и в Снигирях держаться. И подкрепления туда недавно дали.

— Врет! Не верю! По всему вижу — сматываются!

— Это точно, товарищ генерал, сматываются! — подтверждает Родионов.