Читаем История любовных побед от Античности до наших дней полностью

Эти двое обменялись клятвой, согласно которой каждый должен был уступить второму то, чего он пожелает. Друг согласился и выбрал в Аристоновой сокровищнице самую красивую вещь, какую смог отыскать. Царь же в свой черед попросил друга отдать ему жену, и тот, связанный клятвой, не смог воспротивиться. Жена здесь предстает как часть имущества, принадлежащего супругу. Что до робкого влюбленного, ему никогда и в голову не пришло попытаться обольстить ту, которую он полюбил.

Во всяком случае, таковы были нравы, царившие в лучших афинских домах. И тем не менее искусство обольщения не было чуждо древнему греку: порой, если представлялся повод, он пускал его в ход.

Девушки Спарты имели право заниматься спортом, эти занятия позволяли им встречаться с молодыми людьми. По мнению Ликурга, это побуждало их к браку. В Афинах возможность для сближений дают все те места, где позволено появляться юным девам, — празднества, ярмарки. По крайней мере, таковы свидетельства комедий и романов. В позднейшей античной литературе эти сцены не часты, при случае она использует ту кадрежную стратегию, следы которой обнаруживаются в римском обиходе. Так, в романе Харитона «Повесть о любви Херея и Каллирои» (I век до н. э.) описана та же страсть, подобная удару молнии, опалившая двух молодых людей, чьи взоры встретились на празднестве в честь Афродиты в Сиракузах. Этот вездесущий первый пламенный взгляд — не более чем штамп, его мы обнаруживаем также в «Теагене и Хариклее» Гелиодора, в «Левкиппе и Клитофоне» Ахилла Татия.

Но обычно за порогом своего дома женщины были под надзором. Литература свидетельствует, что приближение к ним оставалось мучительной задачей или поклоннику приходилось силой прорываться к своей пассии. Унылые любовные песенки перед запертой дверью — отдаленные предки жанра серенады, прямой штурм жилища, тайное посещение, когда визитер пробирается через дыру в кровле или дымоход. Часто любовник прибегает к хитрости: можно подкупить служанку, можно спрятаться в скирде соломы или переодеться в женское платье, чтобы получить доступ в дом родителя — а то и супруга! Ситуации этого рода изображены в пьесах Менандра и Ксенарка (IV век до н. э.). У последнего, в частности, примечателен «Пентафлон».

Хотя обольщение девушки, которая, как считалось, и без того в принципе стремится к браку, могло казаться излишним, греки тем не менее понимали, что ее отказ возможен, а в этом случае надобен кадреж. Тем паче он необходим в гомосексуальных отношениях, где партнеры на равных: свободный мужчина, по сути, не зависит от своего отца, ведь речь тут не о браке; согласие юноши не может предполагаться изначально, соблазнитель, предпринимая демарш, всегда рискует нарваться на отказ. Это аристократическая любовь, по слову Сократа, неведомая «людям, которые выросли среди матросов», лишь она одна «достойна свободного человека». Партнера надлежит в этом случае воспринимать как такового: самая суть подобной любви — в его согласии.

Это умозаключение подтверждает Ксенофон в своем «Гиероне», где тиран горько сетует, что не познал ни радостей супружества, ни услад любви. К браку сводятся все удовольствия, какие может дать женщина: тут можно разве что потешить свое тщеславие, если удастся получить ту, которая по рангу выше мужа, но для тирана такое немыслимо. Любовь же может быть обращена лишь к юношам. Ибо она «находит свои радости не в погоне за легко доступными наслаждениями, но взыскуя тех, на которые лишь надеется». И то, чего Гиерон добивается от своего юного фаворита Даилоха, отнюдь не «легко доступное наслаждение», но милости, даруемые по доброй воле. «Что до возможности взять их у него силой, я твердо уверен, что лучше самому себе причиню боль, нежели совершу это». Вот почему тиран упивается любовью юношей «еще меньше», чем трудами, благодаря коим женщина продолжает его род.

Когда любовник («эраст») добивается расположения возлюбленного («эромен») или наоборот, согласие не гарантировано. Порукой тому знаменитая сцена, где Алкивиад безуспешно кадрит Сократа. Это из «Пира» Платона, куда незадачливый соблазнитель является пьяным, что и побуждает его рассказать о своем крахе. Ситуация банальна: как всякий молодой человек, Алкивиад ищет, кто бы посвятил его в тайны религиозной, светской и воинской жизни. Он выбирает Сократа за его мудрость: «Я уповал, что взамен наслаждения, которое я доставлю Сократу, он передаст мне все свои познания». Алкивиад полагал, что ему очень повезло, ибо он молод, а мудрец «горячо влюблен в красоту юности».

Поскольку ему не подобало делать первый шаг, он прибегнул к пассивной тактике: созданию ситуации, удобной для того, чтобы старший мог заявить о своих желаниях. Он отослал прочь своего наставника, который всегда присутствовал при их беседах с Сократом. «И вот, друзья мои, мы остались с ним вдвоем, один на один. Я ждал, что он тотчас заговорит со мной, как любовник с возлюбленным, и был очень счастлив. Так вот: он абсолютно ничего не предпринял. Он говорил, как обычно, провел со мной целый день и ушел».