Полковник, выйдя из кабинета, пошел в направлении офиса своего брата, где вдоль длинного дубового стола уже восседали члены правления Suburban Trolley Company. Это были те самые «видные лица компании», как называли их газетчики, избегая называть их по именам. Это собрание должно было стать эпохальным – на нем планировали обсудить создание «фонда Trolley», чьи операции в будущем войдут в анналы Уолл-стрит. По словам одного знаменитого трейдера, это был «прецедент раскрытия карт» – подтверждение финансовых возможностей, имеющихся в распоряжении фонда. Каждый из участников совещания должен был заявить свою долю, которую брал на себя, в сотне тысяч акций.

Кэри притулился возле самой двери Уилсона Тридуэлла. В окружении этих людей, значительно превосходивших его в возрасте, опыте и богатстве, молодой человек ощущал себя инородным телом. Шедший мимо полковник вполголоса поинтересовался: «Юноша, вы продали акции?» Клиенты компании, которые по рекомендации Тридуэлла «держали» 5-10 сотен акций Easton & Allentown, превратились в слух. Податься в сторону разговаривающих о делах в попытке подслушать важную информацию – означало уронить себя в глазах окружающих. В брокерской конторе, рядом с крупнейшим биржевиком Уолл-стрит такое поведение могло расцениваться как недостойное. Но десятки взглядов были сейчас прикованы к лидеру фондовой биржи и его молодому собеседнику. Тридуэлл чувствовал эти взгляды кожей и, коротко посмотрев на собравшихся, лишь получил подтверждение этому. Сам он не продавал эти бумаги, но планировал так поступить, как только вырастет спрос на них. Ничто не свидетельствовало о том, что их ждет грандиозный подъем. Фондовая биржа, недоверчиво смотревшая на любого спекулянта, иронично замечала: Уолл-стрит наслышана о том, как «Тридуэлл покупает», но не в курсе, как «Тридуэлл продает». Полковник давал понять клиентам, что грядущая волна распоряжений о продаже акций заметно снизит их котировки. Он рекомендовал им продавать акции за 90 и за 95, а сейчас их курс был уже 105. Он намекал им достаточно прозрачно: если они станут ждать дальнейшего роста и держать бумаги и дальше, то прогадают. Но был еще мальчишка с сотней акций, симпатичный провинциальный клерк, купивший акции на все деньги, что сумел заработать. Уолл-стрит была для него терра инкогнита. А вдруг он разболтает кому-то, что полковник шепнул ему «продавай»? Да ладно, придется рискнуть! Уголком рта, не поворачивая лица в сторону молодого клерка, чтобы зоркие клиенты не успели заметить и сообразить, он, неуклюжий в своем великодушии, пробормотал: «Юноша, продавайте и молчок!» Затем он нырнул в кабинет к засидевшимся в ожидании воротилам из Suburban Trolley.

Слегка ошарашенный и растерянный, Кэри распорядился продать свою сотню акций, не упомянув об этом никому. Они ушли по 105,125. Если убрать все расходы – комиссию и платежи по процентам – подсказка Тридуэлла обогатила юного клерка на 1050 долларов. Вскоре эти ценные бумаги еще немного подросли, а потом скатились до 99. Клиенты компании Тридуэлла сорвали неплохой куш на акциях Easton & Allentown. Но все-таки не так поразительно, как могли бы, если бы сумели расслышать благотворительную подсказку полковника.

<p>Победитель</p>

Просматривая биржевые сводки на ленте телеграфа, мистер Джон Ф. Гринер обратился к своему партнеру по бизнесу:

– Браун, можете сходить на биржу? Хочу разобраться, что там за ситуация с Iowa Midland. Узнайте, сколько акций сейчас продается и у кого они на руках. Полагаю, на Уолл-стрит они теперь популярны.

– А в чем там дело? – поинтересовался Браун.

– Не знаю пока, – невозмутимо ответил Гринер.

Он подошел к столу с корреспонденцией, взял конверт, подписанный: «В офис президента железнодорожной компании Keokuk & Northern, Кеокук, штат Айова». Тщательно изучив шестнадцать страниц, испещренных аккуратными крошечными буквами, он поднялся и начал ходить из угла в угол.

Гринер не отличался ни ростом, ни комплекцией. Он был худощав, русоволос, имел пергаментного цвета кожу и высокий лоб. Заурядная на первый взгляд внешность не мешала этому человеку легко привлекать к себе внимание. При взгляде в его каре-зеленые глаза становилось понятно, что умом его бог не обидел.

Целыми днями Гринер сосредоточенно размышлял. Даже те, кто не был знаком с этим асом рассуждений, понимали, что ум его занят отнюдь не суетными заботами. Его сократовский лоб подтверждал, что в этой голове кипят великие идеи. А глаза дополняли картину, подсказывая опытному наблюдателю, что те пути, которые выберет этот человек, будут не только хитроумными, а, вероятнее всего, еще и не самыми высоконравственными. Да, они говорили о чем-то иезуитском, очень изворотливом и притом суровом и не знающем пощады.