Читаем Истина полностью

Маркъ почувствовалъ себя очень неловко въ присутствіи старухи, и, не желая подвергнуть свою жену непріятности новой ссоры, онъ сказалъ веселымъ голосомъ:

— Бабушка, не будемъ спорить… Я хотѣлъ только сообщить женѣ пріятную новость.

— Пріятную новость! Но взгляните на свою жену, — ваша новость не доставила ей никакого удовольствія.

Маркъ съ удивленіемъ взглянулъ на Женевьеву, которая стояла у окна; онъ дѣйствительно замѣтилъ, что лицо ея было необыкновенно грустно; на него точно легли тѣни наступающихъ сумерекъ.

— Неужели тебя не радуетъ, Женевьева, что правда наконецъ восторжествуетъ?

Она отвѣтила не сразу и еще болѣе поблѣднѣла; казалось, что въ ней происходила очень мучительная борьба. Когда онъ, смущенный ея видомъ, повторилъ свой вопросъ, она была избавлена отъ непріятнаго признанія внезапнымъ появленіемъ госпожи Александръ Миломъ. Себастіанъ мужественно признался матери въ томъ, что покаялся учителю, сказавъ, что пропись дѣйствительно была въ его рукахъ. Она не смогла упрекнутъ его за такой благородный поступокъ, но, испугавшись одной мысли о томъ, что Маркъ явится къ ней за разъясненіемъ и потребуетъ документъ въ присутствіи невѣстки, которой она ужасно боялась, бѣдная женщина, обезпокоенная еще и тѣмъ, что ихъ торговля можетъ пострадать отъ такого разоблаченія, поспѣшила сама въ школу, чтобы предупредить опасность.

Увидѣвъ передъ собою обѣихъ женщинъ и Марка, она очень смутилась; убѣгая изъ дому, она ясно представляла себѣ, что должна сказать, и потому стояла въ нерѣшительности, тѣмъ болѣе, что надѣялась говорить съ Маркомъ съ глазу на глазъ.

— Господинъ Фроманъ, — заговорила она, запинаясь, — Себастіанъ только что сказалъ мнѣ о томъ, что признался… Я сочла своимъ долгомъ придти къ вамъ и объяснить… Вы понимаете, конечно, такая исторія причинила бы намъ много непріятностей, — нынче и такъ трудно вести торговлю… Такъ вотъ я должна вамъ сказать, что сожгла эту бумажку.

Проговоривъ эти слова, госпожа Александръ вздохнула съ облегченіемъ, точно сбросила съ себя тяжелую обузу.

— Вы сожгли пропись?! — воскликнулъ Маркъ въ отчаяніи. — О госпожа Александръ!

Она вновь смутилась и попыталась оправдаться.

— Быть можетъ, я была неправа!.. Но вникните въ наше положеніе: мы — бѣдныя женщины, живемъ безъ всякой поддержки… наши дѣти были бы замѣшаны въ эту грязную исторію… Я не рѣшилась сохранить бумагу, которая лишила бы насъ покоя, и я сожгла ее.

Она вся дрожала отъ волненія; Маркъ взглянулъ на нее. Высокая, бѣлокурая, съ нѣжными чертами пріятнаго лица, она, казалось, страдала отъ какого-то тайнаго горя. Онъ рѣшился испытать ее.

— Уничтоживъ эту бумагу, вы вторично осудили этого несчастнаго… Подумайте только, какъ страдаетъ онъ на каторгѣ. Еслибы я вамъ прочиталъ его письмо, вы содрогнулись бы отъ ужаса. Вредный климатъ, жестокость надсмотрщиковъ и сознаніе своей невиновности, страшный мракъ, изъ котораго нѣтъ выхода!.. Подумайте, какая ужасная отвѣтственность — заставить человѣка выносить такія страданія? А вы своимъ поступкомъ обрекаете его на безконечныя муки!

Мать Себастіана страшно поблѣднѣла и невольно протянула руку, точно отстраняя ужасное видѣніе. Маркъ не могъ уразумѣть, раскаивается ли она, и не происходитъ ли въ ней страшная внутренняя борьба. Растерявшись, она могла только пробормотать:

— Бѣдный мой мальчикъ!..

И воспоминаніе объ этомъ ребенкѣ, о маленькомъ Себастіанѣ, котораго она обожала, вернуло ей отчасти самообладаніе.

— О господинъ Фроманъ! Вы очень жестоки; мнѣ страшно слушать ваши слова… Но что же дѣлать! Разъ я сожгла бумажку, не могу же я ее возстановить.

— Вы сожгли ее? Вы въ этомъ увѣрены?

— Конечно! Вѣдь я сказала… Я сожгла ее, боясь, что мой сынъ будетъ замѣшанъ въ эту грязную исторію и пострадаетъ за это на всю жизнь!

Послѣднія слова она произнесла со страстнымъ отчаяніемъ и въ то же время съ суровою рѣшимостью. Маркъ въ ужасѣ развелъ руками: торжество правды снова рушилось, исчезало на неопредѣленное время. Не будучи въ силахъ выговорить ни слова, онъ проводилъ госпожу Миломъ до двери; она уходила сконфуженной, не зная, какъ проститься съ Женевьевой и ея бабушкой. Пробормотавъ какое-то извиненіе, она поклонилась и вышла. Когда она скрылась за дверью, наступило тяжелое молчаніе. Ни Женевьева, ни госпожа Дюпаркъ не обмолвились словомъ; онѣ стояли неподвижно, точно застыли въ своемъ негодованіи. Маркъ ходилъ по комнатѣ, мрачный и опечаленный. Наконецъ госпожа Дюпаркъ собралась уходить и, прощаясь, сказала:

— Эта женщина — сумасшедшая… Вся эта сказка про сожженную бумагу совершенно невѣроятна. Не совѣтую вамъ сказать хотя бы слово объ этомъ случаѣ. Для васъ это имѣло бы самыя печальныя послѣдствія… Прощайте и будьте благоразумны!

Маркъ ничего не отвѣтилъ. Онъ продолжалъ шагать изъ угла въ уголъ тяжелыми, неровными шагами. Наступилъ вечеръ. Женевьева зажгла лампу и накрыла на столъ. Марку не хотѣлось вызывать жену на откровенность; ему было слишкомъ тяжело убѣдиться еще разъ въ томъ, что они на многія вещи смотрѣли разно и не сходились въ своихъ убѣжденіяхъ.