Читаем Испытания полностью

Коля, застенчивый школьник, смутно почувствовал в те дни, что за простеньким спряжением «я люблю, ты любишь, он любит…» стоит таинственная сила. «Он любит другую», — чужим, странным голосом сказала мать.

Полуграмотная женщина, никогда не читавшая ни «Грозы», ни «Анны Карениной», выбежала из дома в снежную бурю простоволосая и кинулась под маневрирующий железнодорожный состав. Ей отрезало ногу. Выйдя из больницы, Глафира Даниловна уже не смогла работать санитаркой. В артели инвалидов она плела авоськи. По вечерам Коля подсаживался к ней с гитарой и наигрывал ее любимую «Землянку». Каждый раз мать просила повторить фразу: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага». Когда Коля звал мать в кино, она неизменно отвечала: «Работу не успею закончить, а у нас государственный производственный план».

Материнская работа — плетение хмурых сеточек — казалась Коле совсем простой, а слова «государственный производственный план» были важные, даже торжественные. И постепенно Николай привык с уважением глядеть на пачки сплетенных матерью авосек.

Под выходные дни мать ковыляла на костылях на другой конец города и, прячась, подсматривала, как ее бывший муж идет домой к своей «фронтовой» семье. Новая жена не разрешала ему навещать прежнюю семью, плакала и бранилась, когда узнавала, что Глафира Даниловна за глаза называет его мужем. Видать, по наущению новой Егор послал на прежний свой адрес открытку с категорическим текстом и безлично-официальным обращением: «Уважаемая гражданка! Прошу Вас и требую в целях моей нормальной, счастливой супружеской жизни не обращаться ко мне заглазно в общественных местах, как якобы к Вашему мужу».

Потом Егор умер. Глафира Даниловна снова стала говорить «иду к мужу». И шла на его могилку…

Однажды уже совсем собрался было Николай рассказать жене об искалеченной жизни матери, но побоялся накликать, беду. Показалось, что лучше навсегда вымести из своей жизни то, что случилось в семье его родителей. Еще в детстве слышал от старших мурманчан: «Ветры Заполярья все ненужное выдувают». Нравились Николаю эти слова. Казалось ему порой, что и в партию он вступил потому, что хотелось быть под стать Северу: чистым и строгим.

Уже с новой работы поехал как-то раз Николай в Мурманск в командировку и навестил мать. Она была трезвая, жадно вглядывалась в лицо сына, благодарила за денежные переводы, твердила, что привыкла рано ложиться спать, а ему надо пойти в ресторан, где музыка. Видно, боялась мать, что скучно будет сыну, ответственному начальнику, сидеть весь вечер с ней.

Николай в ресторан не пошел. Чаевничал с матерью. Рассказывал про Марьяну, которая красива, словно морская царица. Рассказывал Глафире Даниловне про детей. Больше, конечно, про малыша Алешу, но и про Вероничку тоже. Глядел, как мать радовалась гостинцам, — привез он лимоны, халву, колбасу докторскую. И для большей материнской радости захотел Николай снова послушать давнюю историю про яблоньку. Помнил с детства: «…мы ей ветки обрубим, а весной она опять зазеленеет… Или, может, терпеливая? Или, может, с виду неказистая, а в душе ее много такого, что дает и зелень, и цвет, и плоды?»

Но Глафира Даниловна ответила, что уже второй год не родятся яблоки: только завяжется яблочко и уже гниет.

— Почему же? — встревоженно удивился Николай, только в ту минуту поняв, что яблонька всегда представлялась ему символом настойчивого, безропотного терпения, отличающего его мать. Пожалел, что так и не нашел в подарок матери картины, на которой была бы цветущая яблоня. Даже открытки такой не нашел.

— Слышала я, будто станция какая-то — американская, что ли? — вырабатывает радиацию. Может, на острове Варде? Он хоть и норвежский, да рядом.

Николая особенно удивило то, как гладко произнесла мать слово «радиация». Подумалось: «Вот он, двадцатый век! В любом углу, под любой кровлей!»

А прощаясь, не сдержалась мать, призналась, что несколько месяцев почти не спит, все ждет, может, сын прибудет с поздним самолетом, а не то с поездом, без расписания…

В темной пустой лаборатории Николай Крупицын громко сказал:

— Теперь ей все равно!

Подумал, что, если поедет сейчас на похороны, он должен будет рассказать Маре все, о чем до сих пор молчал. Рассказать, что и отец пил, и мать погибла от алкоголизма? Нет!..

По дороге домой Николай зашел на почту и дал телеграмму, что прилететь на похороны не сможет. С почты же позвонил в Москву: «Беспокою вас в нерабочее время — простите! Очень прошу закрепить за мной северный участок для постоянного шефства!» Подумал: «Буду наведываться в Мурманск к матери на могилку!»