Читаем Исповедь маркизы полностью

Герцог де Сен-Симон и другие строгие царедворцы внушили господину регенту, что это позор и что он не должен допустить появления на глазах у всех этой лжепринцессы под именем своего отца, что следует держать ее вдали, в безвестности, чтобы помешать ей заговорить, если только такое возможно. Регент сказал об этом своей дочери; та разгневалась и не желала ничего слышать.

В одно прекрасное утро девочку похитили вместе с кормилицей, и никто не знал, что с ними стало. У госпожи герцогини Беррийской было не такое уж сильное материнское чувство; она долго кричала в присутствии своего отца, но в глубине души не особенно переживала на этот счет и, когда он сказал ей: «Я об этом позаботился, будьте спокойны, ребенок ни в чем не будет нуждаться!», она и в самом деле успокоилась. С г-ном де Рионом дело обстояло иначе. Этот ребенок был залогом его успеха, живым доказательством союза с королевской династией. Девочка была нужна графу. Он принялся донимать принцессу, и она вновь подняла этот вопрос. Госпожа Беррийская не знала, что сделали с Мари Филиппиной, и, когда она вывела отца из терпения, он объявил ей о своем решении.

Малышка находилась в каком-то весьма удаленном монастыре; регент назначил ей содержание, но, если бы герцогиня попыталась забрать дочь оттуда, если бы она начала уделять ей хоть малейшее внимание, он отправил бы девочку еще дальше и не стал бы ей больше помогать.

— То же самое будет со всеми детьми, которых вы произведете на свет, — добавил он. — Примите это к сведению.

Это заявление повлекло за собой сцену, во время которой дочь сказала отцу:

— Я не знаю, почему вы преследуете моих детей; они, вне всякого сомнения, скорее принадлежат к роду Бурбонов, чем аббат де Сен-Фар или шевалье Орлеанский.

То были двое бастардов ее досточтимого отца, причем второй из них был признан его сыном.

Вскоре принцесса умерла. Господин регент, будучи в отчаянии, пожелал обнять свою внучку; он велел привезти ее в Пале-Рояль и отдал на попечение г-жи Шелльской, которая некоторое время держала ее у себя и даже хотела оставить навсегда, в память о своей сестре. Девочку забрали у нее, когда той было пять лет.

Но было уже слишком поздно: Филиппина де Рион знала о своем происхождении и гордость пустила ростки в ее сердце. Затем ее отправили в Шайо и объявили, что она станет монахиней. Господин герцог Орлеанский виделся с ней в день своей смерти, утром; он часто с ней встречался.

Будучи ребенком, она привыкла к послушанию и не смела никому перечить, но, взрослея, начала позволять себе больше смелости. Девушка стала красивой, стала умной, как мать, стала кокетливой и носила монашеское покрывало, словно царский венец.

— Я принадлежу к королевскому роду, — нередко говорила она, — я родственница короля, и ужасно несправедливо держать меня здесь взаперти; с моими кузинами-принцессами так не поступают.

Подобные мысли зрели в этой юной головке. Как я уже говорила, она очень привязалась к дочери Фонтенеля; обе девушки сочиняли романы и придумывали себе приключения, которые не выходили за ограду монастыря.

Однако их фантазиям не всегда было суждено заканчиваться подобным образом.

С Филиппиной обращались отнюдь не строго, особенно после того как она произнесла монашеский обет; девушке позволяли бывать в приемной, куда к ней приходили разные дамы. Я приезжала туда с г-жой де Парабер и таким образом познакомилась с этой особой. С тех пор как Филиппина не могла приносить отцу никакой пользы, он перестал проявлять к ней интерес, однако иногда навещал ее. Молодую монахиню, принимавшую посетителей, освободили от многих обязанностей; она ходила на клирос, лишь когда ей этого хотелось, и могла свободно разгуливать в пределах монастырского сада, обнесенного оградой.

Как-то раз она ради забавы забралась на небольшую лестницу над прачечной и обнаружила, что ее ступени ведут на чердак, незарешеченное окно которого выходило в соседний сад, где ее восхищенному взору предстал великолепный дом. Девушка испытала несказанную радость и с тех пор каждый день, пользуясь своей свободой, стала проводить здесь по нескольку часов и дышать вольным воздухом, проникавшим на чердак сквозь маленькое окно.

В этом доме жил очень красивый молодой дворянин, богатый сирота, воспитанный странным образом. Его отец рано умер, и безутешная мать прожила много лет в этом прибежище, не видя ни единой души. Все считали, что она уже давно умерла: она не писала даже своим ближайшим родственникам, и после ее смерти сын, не получивший никаких знаний, за исключением тех, что он черпал в материнской любви, остался совершенно один; юноша был не в состоянии управлять своим имуществом и не имел представления ни о чем, кроме замкнутого пространства, где он жил.

Молодой человек был робкий и унылый; он стал мизантропом. Он отталкивал от себя тех немногих людей, которые к нему тянулись, и жил как отшельник, ничего не зная и не видя; между тем он был невероятно богат.

Он также читал романы, также думал о любви, счастье и свободе, не находя и даже не изыскивая средств все это обрести.