Читаем Испивший тьмы полностью

– Так что, по-твоему? – спросил я, стараясь смягчить его. – Сколько плетей?

– Плетей? – Иоматиос покачал головой, в жестких линиях его губ не было ни тени улыбки. – В «Ангельской песни» кого-нибудь били плетьми? Нет. Мы поступаем по примеру апостолов. Не плети, а пальцы, руки и ноги.

– Человек без пальцев и конечностей не может сражаться. Ты только поможешь язычнику Круму.

– Победа придет к нам лишь милостью Архангела. Те, кто ему не угоден, кто не считает нужным следовать его откровению, обречены страдать и проигрывать. Червивая гниль – наказание за грехи жителей Мертвого леса. Пока я здесь главный, мы будем поступать по велению Архангела и уповать на него, и только на него, чтобы нас не постигла ужасная судьба грешников. – Иоматиос язвительно ухмыльнулся. – Хотя мы не опускаемся до того, чтобы, скажем, сжигать лица собственных дочерей. Архангел запрещает такие противоестественные деяния.

Я не терпел ни этот упрямый фанатизм, ни подлые уколы по поводу того, что я сделал с Аной.

– Ты можешь сколько угодно рубить пальцы и конечности, но у своих. Но если коснешься хоть одного из моих подчиненных, я не буду возиться с руками или пальцами. Я сразу приду за твоей головой.

– Жестокие, жестокие слова. – Гонсало влез в узкую щель между Иоматиосом и мной. – Но в них нет нужды. Наш добрый друг Васко заплатит индульгенцию за каждое прегрешение своих подчиненных. А мы используем эти деньги, чтобы привести крепость в подобающее состояние. Как сказано в «Ангельской песни», «милосердие покроет бесчисленное множество грехов».

Иоматиос не нашел что ответить. Похоже, при всем своем фанатизме он не мог вырвать стихи из книги.

– Да будет так.

Еще одна проблема, которую придется решать банкирам дома Сетов.

– Конечно, – ответил я. – Все мы служим Архангелу. И даже грешники стараются, уверяю тебя. Я буду счастлив оплатить из собственного кармана ремонт всех четырех крепостей.

Похоже, мы с Гонсало ведем одну и ту же игру – завоевываем авторитет среди разобщенных сил. На моей стороне деньги, а на его – священные гимны. Но я тоже был когда-то священником. И если понадобится, могу провозглашать гимны не хуже него.

Тогда я понял, что должен избавиться от Гонсало, не важно, изгнание это будет или убийство. Рано или поздно он подорвет мои планы гораздо серьезнее, чем Ана. Он слишком хорошо меня знает и поэтому имеет больше шансов преуспеть.

Поскольку ситуация разрешилась – по крайней мере на время, – толпа разошлась, и мы остались вдвоем в тени красной башни.

Гонсало потер кончик острого носа.

– В чем дело, Васко? Ты же не испугался нескольких рыцарей-этосиан. А знаешь, несмотря на все свои разглагольствования об «Ангельской песни», наш друг Иоматиос даже читать не умеет. Его отец – барон в Лемносе. Хоть избей его до синевы, не отличит одну букву от другой.

– Мы только пришли сюда. Откуда ты так много о нем знаешь?

– Такова моя задача – знать. Наблюдать. И видеть причины за причинами. Когда-то это была и твоя задача. – Его лицо тронула слабая ухмылка. – Ради уважения к бывшему брату по Инквизиции скажу сразу – я намерен допросить твоих людей. Рутинная процедура.

Он и впрямь напрашивается на убийство? Я ответил самой беззаботной улыбкой:

– Гонсало… Ты же не собираешься устраивать вокруг меня эти пляски? Для твоего же блага – не стоит.

– Ты сказал, что выполняешь работу Архангела. Разумеется, скрывать тебе нечего. – Он смотрел на меня, даже не моргая. – Слушай, мне совершенно без разницы, кто водит блудниц. Мне все равно, пусть даже если солдаты спят со своими сестрами или с братьями по оружию. Я ищу следы лишь двух видов зла. – Он поднял палец. – Колдунов. – А теперь поднял второй. – И Странников.

Очевидно, он знал, что в Гиперионе меня обвинили в колдовстве. Вероятно, до него также дошли слухи об Ионе, пишущем кровью. А возможно, он как-то пронюхал, что мы Странники. Если он решится и соберет доказательства, то восстановит против меня не только рыцарей-этосиан, но и имперский легион.

– Я запрещаю, – возразил я. – Это солдаты Компании Восточных островов. Они не подчиняются твоим законам.

– Если ты забыл, я и сам саргосец. Но мы на крестейской земле. Разве все не должны подчиняться законам страны?

– Мы не ведем так дела. Думаешь, когда мы идем на восток, то позволяем селукским шахам быть нашими судьями? – Я ткнул себя в грудь. – Единственный, кто может судить или допрашивать моих людей, – это я.

– Тогда, возможно, именно тебя мне следует допросить.

Я рассмеялся:

– Разве ты не делаешь это постоянно, Гонсало? Или ты о вопросах, которые задают твои пыточные инструменты?

– Я научился и без них отличать фальшь от правды. Я даже назвал бы их контрпродуктивными. Люди скажут что угодно, лишь бы вино не заливало им легкие, даже ложь.

Похоже, кое в чем он вырос. Но остался таким же человеком, который стремится к идеальному порядку, заколачивая всякий торчащий гвоздь.

– Так давай начинай допрос Инквизиции.