Читаем Интербеллум (СИ) полностью

— Три сына. Неважно, сколько будет детей. Мы разведемся после третьего сына.

— Ты пьяна и несёшь чушь. Зачем мне столько сыновей? Что я их, солить буду? Рановато о них думать. Я дальше брачной ночи не заходил.

— Думаешь, отец женит тебя для галочки? Он потребует сыновей.

Елизавета подошла к Евгению и, раздвинув его ноги, коленом уперлась в пах. От выпитого она вела себя развязно и смело, от былой скромницы остался лишь цвет волос. Впервые за весь вечер на его лице промелькнули удивление и интерес. Он обвёл взглядом её ноги, сокрытые платье, поддался вперёд и, задрав подол чуть ли не до трусиков, прошёлся пальцами по белоснежной коже. Елизавета вздрогнула, хозяин поднял глаза и, не переставая на неё смотреть, коснулся губами внутренней стороны бедра. Она задрожала от смущения, дёрнулась от неожиданности. Евгений опустил платье и встал.

— По рукам, — лениво согласился Демонов-младший. — Ты мне так сильно не нравишься, что я готов сделать тебе трёх сыновей.

— А моё имение?

— Мне нет дела до твоей жилплощади.

Ангелова кивнула самой себе, так как хозяин стоял спиной.

— У тебя нет никаких встречных предложений?

— Иди к себе. Хитоми проводит.

— Спасибо.

— Не ожидала получить согласие? — Евгений развернулся и оперся спиной на окно.

— Как-то так.

— Ты мне не нравишься. Совсем. Мне выдался шанс избавиться от тебя. Я бы согласился даже на одного наследника, но раз ты так хочешь от меня рожать, не смею отказывать.

— Тебе действительно безразлично, будешь ли ты править?

Ответом служило немое пожатие плечами.

— Уведи, — приказал он мне.

Елизавета выглядела удовлетворённой, покачивающейся походкой преодолевая каждый метр, отчего мне пришлось взять под руку.

— Он был…другим…настоящим…

Я не хотела рушить надежды, поэтому промолчала. Он никогда не будет с ней настоящим, по крайней мере, до свадьбы, а там, возможно, спустя несколько лет впервые прижмёт к себе по зову сердца.

Дверь с номером 57 открылась, впуская тусклый коридорный свет внутрь. Её соседка по комнате давно спала.

— Добрых снов, Елизавета Григорьевна.

Когда я вернулась, Евгений давно спал. Сон давался ему легко — он мог заснуть как на перине, так и на продавленном диване одинаково быстро.

Я опустилась на софу. Весь замок был погружен во мрак, какая-то зловещая тишина гуляла по коридорам, не было слышно ни звука, даже скрипа кушеток. Все спали, поддавшись усталости, которая дымкой бродила по этажам, проникая в каждую дырочку. Даже паук и тот повис на своей паутине, беспомощно свесив лохматые лапки. Ученики ложились спать в десять часов вечера, а просыпались в семь утра.

Наконец-то и мне выпала возможность принять душ. Впервые за день я сняла кобуру и ножны. Повесила рубашку на крючок, и устало посмотрела в зеркало. Перелет, смена часовых поясов сказались и на мне, но, может быть, это уже отголоски старости. Мне почти тридцать. При лучшем раскладе я прослужу еще лет пятнадцать, а потом буду либо подавать тарелки, как тот слуга, что уносил съеденного у Евгения ягненка, либо открывать двери гостям какого-нибудь ресторана.

Во мне не было ничего примечательного — брюнетка с раскосыми темными глазами, обычной фигурой и пристрастием к оружию. Справа под ребрами две татуировки — они сделаны чернилами, заговоренными магией. Такие невозможно подделать или стереть. Одна подтверждает мою квалификацию, вторая проливает немного света на мое происхождение. Первая татуировка — топор как символ Перуна. Небесное оружие, карающее неверных. Вторая же повторяет мое родимое пятно — мы называем это Световид. Наши предки считали Световид символом неразрывной связи между Земными Водами и Небесным Огнем. Шаманы — Земные воды, а чародеи — Небесный Огонь. Соединившись, они приносят в мир дитя — чистую душу для борьбы со злом. Нам с детства вбивали в головы, что мы, шаманы, призваны спасать и мирить, но на деле же прививают рабское преклонение перед магами и чародеями, нами помыкают, нас стравливают и калечат. Мы прислуживаем, а не спасаем.

Почему-то именно сейчас я вспоминала свою юность, прошедшую почти в таком же лагере, только с разницей в телесных наказаниях и обучением одних девочек. Лагерь носил название «Кинжал» и подобных ему по всему миру сотни. С некоторыми девочками меня связывало землячество, но ни с одной из них не подружилась. Я не умею и не хочу находить общий язык с окружающими, не люблю открываться и доверять, потому что рано или поздно тебя все равно предадут.

Я встала под воду. Я знала несколько чародеев, которые не позволяли своим шаманам пользоваться с ними одним душем, а они были не так избалованы, как Евгений. Его снисхождение распространялось только на меня. В том, что я стояла в ванне, где недавно мылся он, присутствовала тень интимности. Если бы я вышла с мокрыми волосами и меня заметил другой чародей, к примеру, начальник охранной полиции, он бы истолковал замеченное по-своему. Конечно, связью чародея с шаманом никого не удивить — низко, грязно, но порой именно гнусность и привлекает.