Читаем Инферно полностью

Никто не пытался оттянуть момент передачи души, никто, кроме меня, поэтому я пошёл последним: после Тайтэнда и Лайнмена, которые по очереди отправились в угол поля и сказали нашему Квоттербеку пару слов. Я наблюдал, делая вид, что мне все равно. Даже травинку в рот засунул, чтобы казаться равнодушным.

Тайтэнд потом сказал, что выглядел я полным придурком — бумажно-белый, со свисающей изо рта травой. Овца на заклании. Неудивительно — я не знал, в чем признаются Тайт и Лайнмен, но сам должен был рассказать Квоттербеку то, за что он имел полное право снять меня с Матча.

Я наблюдал — Лайнмен признался в чем-то с виноватым видом, и Квоттербек медленным движением головы показал: «назад». Он даже ничего не ответил, и я воодушевился, а потом сник, потому что подошедшему Тайтэнду Квоттербек прочел какую-то отповедь, во время которой Тайт стоял, неестественно высоко закинув голову, словно его вздернули.

На линию он вернулся злым и растерянным. На скулах его горело по красному пятну.

Потом они оба — Лайн и Тайт — посмотрели на меня, и я пошёл по полю.

Этот момент запомнился мне на всю жизнь — я шёл пружинистым длинным шагом настоящего Раннинга, демонстрируя свою силу Квоттербеку, а он стоял у стены, у полуразрушенной кирпичной кладки, и ветер гнал зеленые волны под его ноги, затянутые в высокие шнурованные ботинки.

Ремни на его поясе и куртке время от времени ловили солнечный блик, и я слеп, но шёл прямо, боясь разглядывать его лицо.

Я — часть команды, во мне все пело. Я — часть команды, я — одно целое с теми, чье сердце идеально, чье зрение безупречно, с теми, у кого ни разу не поднималось давление, а в почках нет песка.

Наши мышцы питаются молочной кислотой, наши движения не знают осечек, наша выносливость феноменальна, а дух крепок. Мы — команда нашего Солнца…

И с такими мыслями я чуть не столкнулся с Квоттербеком, но он вовремя подался назад, и я встал столбом, сохраняя равновесие.

— Раннинг? — сказал он.

— Да, — согласился я и поднял наконец голову.

Квоттербек стоял и ждал. Ждал, пока я выверну перед ним наизнанку свою душу, а я не мог говорить — я был занят его лицом, потому что оно было важнее — лицо человека, который обязан сохранить наши жизни, довести нас до конца и заставить меня закинуть Солнце на ветку.

Он казался мне богом, и так оно и было, потому что бог — это тот, кто следит, чтобы подопечные не померли раньше времени.

Если было бы возможно, я бы сочинил пару молитв и обращался бы к Квоттербеку по ночам перед наспех сооруженным алтарем. Но мне не нужен был алтарь — Квоттербек стоял прямо передо мной, богоявление произошло, и я был восхищен.

Он подождал пару минут, а потом показал мелькнувшее в черном зрачке человеческое тепло и спросил:

— О чем ты не можешь думать спокойно?

Я ответил, и тепло исчезло. Квоттербек обдумывал, покусывая губы, а я ждал, и майка под курткой прилипла к спине, как ледяной пластырь.

Игрок команды обо всем должен думать спокойно — как Квоттербек. Это обязательное условие для выживания — уметь принимать мир рассудком, а не сердцем. Если у Игрока есть затаенная боль и волнение, он должен отдать свою душу. Проще говоря, поделиться болью с тем, кто не потащит в суды, на каторги или в Монастырщину.

Не знаю, что чувствовали Тайт и Лайн, но я сам был, что называется, с мелким изъяном — излишней эмоциональностью. Только силой воли мне удавалось задушить в себе это качество, но дело моё рассматривалось долго — это был уже третий Матч, на который я подал заявку, на две предыдущие мной получен был отказ с размытой, но явно отрицательной формулировкой.

— А у тебя есть то, о чем ты не можешь думать спокойно?

До сих пор не понимаю, зачем я это ляпнул. Наверное, уже тогда хотел пробить брешь в защите Квоттербека, вычеркнуть его из пантеона богов… Но мне не удалось этого сделать ни тогда, ни сейчас — столько лет прошло, а я все ещё вспоминаю его со священным трепетом и все так же готов соорудить алтарь.

Мне позволено говорить все, что угодно, верно? Так вот: никогда ни один из высших чинов Монастырщины, будь он трижды обернут в Священное Полотно и будь у него хоть крылья за спиной, не сравнится с Квоттербеком, у которого из регалий-то было всего — рюкзак со снаряжением, шлем с непрозрачным шилдкавером и камуфляжная куртка…

Убейте меня, распните, растащите по кускам, но он был лучшим.

Он был лучшим, поэтому в ответ на мой вопрос улыбнулся и сказал:

— К линии, Раннинг.

А это значило, что я вступаю в Игру.