Я не знал, что на это ответить, а кроме того, боялся, что любое посланное мной письмо будет перехвачено, ибо Цицерон обнаружил, что окружен соглядатаями Цезаря. Одним из них оказался Дионисий, учитель мальчиков, сопровождавший нас в Киликию. А потом — к огромному потрясению Цицерона — стало известно, что за ним наблюдает и его племянник, молодой Квинт, который добился встречи с Цезарем сразу после посещения им формийской виллы и рассказал, что его дядя собирается перебежать к Помпею.

Цезарь в то время находился в Риме. Он действовал согласно замыслу, о котором сообщил Цицерону, и созвал сенат. Почти никто не пришел: сенаторы покидали Италию почти во время каждого прилива, чтобы присоединиться к Помпею Великому в Македонии. Однако Помпей, которому не терпелось бежать, поступил на удивление беспомощно, забыв опустошить сокровищницу храма Сатурна, и Цезарь с отрядом солдат отправился, чтобы захватить ее. Трибун Луций Цецилий Метелл заперся в храме храма и произнес речь о святости закона, на что Цезарь ответил:

— Есть время для законов, а есть время для оружия. Если тебе не нравится происходящее, избавь меня от своих речей и уйди с дороги.

А когда Метелл стал упорствовать, отказываясь уйти, Цезарь сказал:

— Убирайся с дороги, или я тебя убью. И знаешь что, юнец, мне гораздо труднее сказать это, чем сделать.

После этого Метелл весьма проворно убрался с дороги.

Таким был человек, ради которого Квинт предал своего дядю. Первый намек на его предательство Цицерон получил несколько дней спустя, когда пришло письмо от Цезаря, направлявшегося в Испанию, чтобы сразиться с Помпеем.

По дороге в Массилию, 16 апреля

Император Цезарь шлет привет императору Цицерону!

Взволнованный людской молвой, я нашел, что мне следует написать тебе и, во имя нашего взаимного расположения, просить не делать поспешных или неблагоразумных шагов. Иначе ты нанесешь тяжкую обиду дружбе. Что более подобает честному и мирному мужу и честному гражданину, как не быть вдали от гражданских раздоров? Некоторые хотя и одобряли это, но вследствие опасности не могли этому следовать; ты же, на основании несомненного свидетельства моей жизни и уверенности в дружбе, не найдешь ничего ни более безопасного, ни более почетного, нежели быть вдали от всякой борьбы[112].

Как сказал мне впоследствии Цицерон, только прочитав это письмо, он понял, что ему следует сесть на судно и отправиться к Помпею («и, если понадобится, грести всю дорогу») — поддаться такой грубой и зловещей угрозе для него было немыслимо. Он вызвал в Формии молодого Квинта и задал ему яростную головомойку. Однако втайне он испытывал немалую благодарность к нему и уговорил брата не обходиться с молодым человеком слишком сурово.

— В конце концов, что такого он сделал? — говорил он мне. — Всего лишь сказал правду о том, что у меня на сердце, — ту, которую у меня не хватило храбрости выложить во время встречи с Цезарем. Теперь, когда Цезарь предложил мне убежище, где я мог бы просидеть в безопасности до конца войны, пока остальные умирают за республику, я внезапно осознал свой долг.

В строжайшей тайне Цицерон переслал мне через Аттика и Курия зашифрованное сообщение: он «направляется в то место, где нас с тобой впервые посетили Милон и его гладиатор, и если (когда тебе позволит здоровье) ты пожелаешь снова присоединиться ко мне, ничто не доставит мне большей радости».

Я мгновенно понял, что имеется в виду Фессалоника, где помпеянцы собирали свои силы. У меня не было желания ввязываться в гражданскую войну. Это казалось мне крайне опасным. В то же время я был всецело предан Цицерону и поддерживал его решение. Несмотря на все недостатки Помпея, тот, в конце концов, показал, что повинуется закону: после убийства Клодия его наделили верховной властью, а он отказался от нее. Закон был на его стороне. Это Цезарь, а не он, вторгся в Италию и уничтожил республику.

К тому времени моя лихорадка прошла и здоровье восстановилось. Я тоже знал, что должен делать, а потому в конце июня попрощался с Курием, который сделался моим добрым другом, и отправился в путь, чтобы попытать счастья на войне.

X