Читаем Империй. Люструм. Диктатор полностью

Встал вопрос: что делать со мной? Я вовсе не хотел, чтобы меня оставляли, и Цицерон тоже не желал бросать меня. Но ему нужно было вернуться в Рим и там, во-первых, сделать то немногое, что было в его власти, для предотвращения надвигавшейся гражданской войны, а во-вторых, путем негласных переговоров с сенаторами попытаться добиться триумфа, на который он все еще питал слабую надежду, вопреки всему. Он не мог позволить себе терять дни в Греции, ожидая, пока поправится его письмоводитель. Оглядываясь назад, я понимаю, что должен был остаться в Коринфе. Но вместо этого мы рискнули, решив, что у меня хватит сил выдержать двухдневное путешествие до Патр, где будет ждать корабль, который доставит нас в Италию. Это было глупо. Меня завернули в одеяла, положили в заднюю часть повозки, и мы двинулись по побережью. Поездка была ужасной. Когда мы добрались до Патр, я умолял, чтобы остальные отправились дальше без меня: после долгого морского перехода я, несомненно, расстался бы с жизнью. Цицерон по-прежнему не хотел так поступать, но в конце концов согласился. Меня уложили в постель на стоявшей неподалеку от гавани вилле греческого торговца Лисона. Цицерон, Марк и юный Квинт пришли к моему ложу, чтобы попрощаться. Они пожали мне руку, и Цицерон заплакал. Я отпустил жалкую шутку насчет того, что это прощание напоминает сцену у смертного одра Сократа. А потом они ушли.

На следующий день Цицерон написал мне письмо и отослал его с Марионом, одним из самых доверенных своих рабов. «Я полагал, что могу несколько легче переносить тоску по тебе, но я совершенно не переношу ее, — писал он. — Мне кажется, что, уехав от тебя, я провинился. Если после того, как ты принял пищу, тебе кажется, что ты можешь меня догнать, то реши это своим умом. Я же тоскую по тебе так, как готов любить: любовь склоняет меня к тому, чтобы увидеть тебя здоровым, тоска — чтобы возможно скорее; итак, лучше первое. Поэтому заботься главным образом о своем здоровье. Из неисчислимых услуг, оказанных тобой мне, это будет самая приятная»[108].

Пока я болел, он написал мне много таких писем, а в один день я получил целых три. Само собой, я скучал по нему так же, как и он по мне. Но мое здоровье было подорвано. Я не мог путешествовать. Прошло восемь месяцев, прежде чем я снова увидел Цицерона, и к тому времени его мир — наш мир — полностью изменился.

Лисон был заботливым хозяином и привел своего врача, тоже грека, по имени Асклапон, чтобы тот лечил меня. Мне давали слабительное и потогонное, я голодал и подвергался промываниям: были испробованы все обычные средства против малярийной лихорадки, тогда как на самом деле я нуждался в отдыхе. Однако Цицерон волновался, считая, что Лисон «несколько небрежен, потому что все греки таковы», и договорился, чтобы несколько дней спустя меня перевезли в более обширный и спокойный дом на холме, подальше от шума гавани. Дом принадлежал другу детства Цицерона — Манию Курию.

«Всю свою надежду на внимательную заботу о тебе возлагаю на Курия. Ничто не может быть добрее его, ничто преданнее мне; доверься ему во всем»[109].

Курий и вправду был добродушным и образованным человеком — вдовцом, банкиром по роду занятий — и хорошо присматривал за мной. Мне дали комнату с террасой, выходящей на запад, где виднелось море, и позже, почувствовав себя достаточно окрепшим, я, бывало, сидел там после полудня, наблюдая, как торговые суда входят в гавань и покидают ее. Маний поддерживал связь со всевозможными знакомыми в Риме — сенаторами, всадниками, сборщиками налогов, судовладельцами, — и благодаря потоку его и моих писем, а также географическому положению Патр — ворот в Грецию, мы получали новости о государственных делах настолько быстро, насколько их мог получать человек в тех краях.

Однажды в конце января — месяца через три после отъезда Цицерона — Курий вошел в мою комнату с мрачным видом и спросил, достаточно ли я окреп, чтобы выдержать плохие вести. Когда я кивнул, он сказал:

— Цезарь вторгся в Италию.

Годы спустя Цицерон, бывало, гадал, можно ли было за те три недели, что мы потеряли на Родосе, спасти мир и предотвратить войну. Если бы только — жаловался он — добраться до Рима на месяц раньше! Цицерон был одним из немногих, кого слушали обе стороны, и он рассказал, что перед началом противостояния (за какую-нибудь неделю до него), едва очутившись на окраине Рима, он уже начал посредничать, имея в виду достичь соглашения. По его мнению, Цезарь должен был отдать Галлию и все легионы, кроме одного, а взамен получить разрешение избираться в консулы заочно. Но было уже поздно. Помпей с подозрением отнесся к этой сделке, сенат отверг ее, а Цезарь, как и подозревал Цицерон, уже принял решение нанести удар, посчитав, что никогда больше не будет так силен, как в те дни.

— Короче говоря, я находился среди безумцев, одержимых войной, — рассказал мне потом мой бывший хозяин.