Читаем Имена мертвых полностью

«Да, куда уж меньше, — охотно соглашается Аник, терзая колесико настройки приемника, — наперстка в день хватает. И смазки чуть — закапал из пипетки, и порядок. Самоходное жестяное корыто. Неужели в стране после войны ни железа, ни бензина не осталось?»

«Что ты к ней привязался? Нормальная машина».

«Ага. Примус заводной, от мотоцикла отличается тем, что колеса четыре. Это все лягушатники виноваты».

«Мини» изобрели в Англии.

«Любую дурацкую моду выдумывают в Париже. Как там показали брезентовый „ситроен“ для фермеров, так и пошла зараза. „Вуатюр попюлер“, одно слово».

«Садись, профессор заждался».

«Ой, что-то мне не хочется».

«Поехали, и без фокусов. Я тебе дома телевизор покажу — тебе понравится».

Ехали днем. Аник прилип к стеклу и, не отрываясь, всматривался в мелькавшие пейзажи. Как будто все, что он помнил, умерло вместе с ним, словно города уничтожило бомбежкой, и они отстроились заново. На том же месте, но чужие, неузнаваемые. Вместо приземистых массивных домов красного кирпича с солидными подъездами — серые плоские строения, как картонные коробки, поставленные набок; вместо длинных вывесок с разлапистыми буквами — яркие трафаретные картинки. Огромные автострады в шесть рядов, множество юрких машин. Мир изменился. Только сейчас Аник понял, сколько лет прошло. Реальная жизнь проносилась мимо, и Анику жадно хотелось войти в нее, окунуться с головой; она манила и притягивала его, он слышал зов молодых голосов, чувствовал тепло множества тел. Он озяб и мечтал согреться.

«А янки еще стоят в стране?»

«Нет, выперли. Провели референдум насчет их гостевания и проводили с радостью».

«А почему кругом проститутки и переодетые парни?»

«Где ты их видишь?» — Клейн беспокойно крутит головой.

«Вон. Вон. И вон», — тычет пальцем Аник во все стороны.

Машина остановилась у перекрестка, на красный свет. По переходу спешили пешеходы. Палец Аника точно указывал на молодых девчат в высоких сапогах-чулках и вздернутых демисезонных пальтишках. Досталось и группе длинноволосых хиппи, певших что-то на тротуаре под гитару.

«Скажешь тоже! Это обыкновенные девушки и парни».

«А что же они вырядились, как…»

«Мода сейчас такая. „Мини“, по названию машины».

«Ты кому сказки рассказываешь? Я это дело до тонкостей постиг: если девушка заголяет ляжки, то она и на большее согласна».

Клейн хмыкнул.

«Да, сексуальная революция свое сделала…»

«Как, как ты сказал?..»

«Это янки притащили. В общем, все стали гораздо проще смотреть на любовь».

Аник проводил взглядом стайку девиц, перебегавших перед ними дорогу. Коротенькие полы пальто едва прикрывали им зад, задорно мелькали округлые коленки.

«Ин-те-ре-е-есно…»

Герц с тяжестью на душе вошел в дом. Клейн второй день где-то пропадал. «Только бы не запил», — подумал Герц. За Клейном подобных штучек не водилось, шофер как-никак, но… но… Слишком гнетущей была атмосфера. Вчера Герц спустился в подвал — дверь открыта, изолятор пуст. Весь вечер он сам, лично — такое дело не доверишь приходящей прислуге — мыл, оттирал и чистил. Выбросил все лекарства, сжег белье и одежду, чтобы и следа не осталось от пребывания постороннего человека.

«Клейн, наверное, очень сильно переживает. Он так долго возился с этим парнем, привязался к нему…»

Герц переобулся и, миновав гостиную, собрался подняться в кабинет, когда донесшийся из столовой смех остановил его. Герц готов был поклясться, что никогда не слышал подобного голоса. Серебристый смех зазвенел и упал, колечком прыгая по ступеням.

Герц немедля направился в столовую.

Смех тотчас оборвался.

За столом сидели двое: Клейн, спиной к двери, и лысая девушка, обладательница чудесного голоса. Герц, не мигая, разглядывал гостью.

Очень худая, тонкая, прозрачная, она сидела прямо, как струна, с подчеркнутым достоинством подняв точеную голову, вышедшую, казалось, из-под резца Бурделя. Большие, даже огромные глаза с миндалевидным разрезом полуприкрыты, длинные ресницы чуть подрагивают, как крылья мохнатой бабочки. Взгляд дерзкий и веселый. Губы, влажные и приоткрытые, как утренние розы.

Одета она в узкие светлые брюки и в пеструю рубашку с отложным воротничком тропической индонезийской раскраски.

В одной руке она держит ложку, опустив ее в суп, другой движениями пальцев, выдающими внутреннее напряжение, комкает салфетку. Кожа матово белеет, подсвеченная изнутри.

Она опускает веки и отводит взгляд в сторону и вниз.

Клейн осторожно оборачивается и смотрит через плечо. В его глазах — едва скрываемое ликование.

Герц продолжает смотреть на лысую девушку. Наконец произносит:

«Аник, как ты себя чувствуешь?»

Лепестки губ Аника распахиваются, и в тишину столовой жидкой грязью стекает гнусное, мерзкое слово.

«Чтоб я это слышал в последний раз».

Герц заходит сзади, опускает руки на плечи Аника. Тот вздрагивает, но остается сидеть. Герц, еле касаясь, поглаживает сверху вниз виски, щеки, шею. Аник, наученный горьким опытом, с покорностью терпит исследование. Закрыв глаза, он вытягивает шею, как кошка под лаской хозяина, чтобы продлить прикосновение жизнедающей руки.

Герц делает энергичные пассы, чтобы снять завороженность, и отступает.