Читаем Имена мертвых полностью

Кусок белого хлеба размокает, тяжелеет и, подгоняемый волнами, плывет к берегу.

Какая-то чайка, не выдержав искушения, отчаянно кидается вниз и, уцепив хлеб, быстро набирает высоту. За ней увязываются еще несколько.

«Ты видел?!»

В возбуждении Аник хватает Клейна за рукав, теребит ткань.

«Видел?! она взяла хлеб! так близко… Чайки простили меня».

«Простили? а что ты им сделал?., ел, что ли?»

Аник опускает руку, пальцы его снова ощупывают шероховатость камня, он смотрит сквозь Клейна, вдаль, а глаза его отражают синеву моря.

«Глупый ты. Чаек не едят. У них мясо вонючее и пахнет рыбой. Но не в том дело…»

Голос замирает, слабея.

«В чаек души моряков вселяются… а я их убивал. Грех это. Мои предки были моряками…»

* * *

Клеменс, правая рука Марвина, устраивает стрельбы на пустыре. Вместо мишеней — пустые бутылки. Пять бутылок — пять патронов. Парни должны уверенно владеть пугачами и не посылать пули куда попало. Один, другой покидают линию, чертыхаясь. Выходит Аник — тонкий, проворный паренек с большими карими глазами. Его ценят в банде за сметку и ловкость. Он берет «гонтер», и все бутылки разлетаются темно-зелеными брызгами.

«О-го!»

«А если поставить подальше?»

Аник подбирается, сосредоточиваясь, вскидывает руку с пистолетом — и бутылки весело лопаются, рассыпая осколки.

«Еще дальше!»

«С пятидесяти метров, говоришь? — уточняет потом Марвин, — Стрелок нам нужен».

Аник и сам не знает, как у него получается. Он сразу видит и цель, и мушку. Рука точно выбирает то место в пространстве, где дуло и мишень составляют единую линию, линию поражения насмерть.

«Тебе нужно что-то посущественней этой игрушки, потяжелее».

Однажды вечером Марвин приносит длинный сверток и, пригласив Аника к себе, бережно собирает вороненый маузер К-96 с деревянным прикладом.

«Старье», — тянет разочарованно Аник, припоминая, где он видел подобный ствол. Кажется, в фильмах про жутких красных комиссаров в кожаных куртках.

«Дурачина, — ласково говорит Марвин, — где я тебе сейчас достану снайперскую винтовку? Фараоны на каждом шагу. А это старье любому новью сто очков вперед даст. Прицел регулируемый, убойная дальность — километр. Тренируйся!»

На стол выкладываются пачки патронов.

«Где?»

«В дюнах, подальше от порта. Там птиц много…»

Чайки заметались, закричали тревожно. Аник быстро поднял руку с маузером, и пляж огласился звуками выстрелов. Потревоженные птицы взлетали с гнезд, носились в воздухе, кувыркаясь и меняя направление полета. Сорвалась и упала первая, затем еще и еще… Аник в азарте кружится на месте, стараясь вернее уложить следующую.

Горестно, почти по-человечески кричат чайки. С неба печальным серебристым дождем сыплются чеканные перья…

Чайки прекрасно летают, попасть в них непросто. И они очень умные — запросто отличают человека с палкой от человека с ружьем — и чувствуют дистанцию выстрела. Но они не знали, что маузер бьет много дальше и точней дробовика.

«Так я и опустошал пляж, пока они не научились узнавать меня в лицо. Не поверишь — одна увидит, крикнет своим, и все тучей в море. Они меня и в городе боялись. У всех хлеб брали, а у меня — нет. Девчонки, бывало, смеются: „Аник, а почему как ты на набережную приходишь, все чайки улетают?“ Я отшучусь: „Тайное слово говорю, чтоб разбегались“, а на душе так тошно станет. Потому что грех большой, то, что я делал. Отставной капитан рассказывал: чайки — это лары, духи предков-моряков. Они живут семьями, навсегда парой, и птенцов изо рта кормят. Никогда детей не бросят, когда один придет, тогда другой с гнезда сходит. Вот мне в тюрьме ночью и представлялось: убил я самца, а самка сидит, ждет его, ждет, так от голода и иссохнет, ожидая. И так мне плохо, так больно становилось, хоть плачь, хоть головой об стену…»

Голос тихий, пальцы мнут подстилку.

«За это мне и наказание такое, что ни есть, ни ходить не могу. Но простили, видишь, простили они меня…»

Чайки, ссорясь, растаскивали булку в нескольких шагах от них.

День они провели на берегу, вечер — у костра, который развел Клейн, собрав сухой плавник, ночь — в машине. Аник с аппетитом поел, глаза очистились от мути, и он стал сам переставлять ноги.

Утром Клейн чистил машину, а Аник сидел напротив, завернутый в шерстяной плед. На его коленях лежал транзисторный приемник, который он не выпускал из рук со вчерашнего вечера, пробуя его на разных диапазонах и вдохновенно прислушиваясь к завываниям эфира.

«Это не радио? а почему не радио? Приемник? ври… точно, проводов нет. А почему нет? А почему он такой маленький? Ясно, что переносной, я что, дурак, по-твоему?»

Любопытство открыло Анику глаза. Он всему удивлялся, а язык его работал, как трещотка.

«А машина у тебя тоже переносная?»

Аник придирчиво разглядывает авто, которое привезло их сюда, сравнивая в памяти длинный лаковый «ровер», на котором он рассекал после войны, с этой кургузой чепеташкой на суповых тарелках. По всему выходит, что внутренний размер повторяет наружный.

«Слушай, а у этой пудреницы мотор есть? Или ты крутишь педали?»

«Это модель „мини“. Удобна при парковке, и бензина тратит меньше».