Читаем Иллюзии. 1968—1978 полностью

К сорока годам человеку, не сделавшему ничего существенного в науке, пора оставить тщеславные помыслы, с ней связанные. Впрочем, не спешу пока причислять себя к таким неудачникам и, по крайней мере временно, уступаю эту вакансию Максиму Брониславовичу Френовскому, — разумеется, не тому улыбающемуся Максиму Брониславовичу, который на фотографии выглядит столь импозантно, а нынешнему согбенному старичку — тени премьера бывшего теневого правительства.

У меня, слава богу, есть любимое дело — фотография. Я отдаю ему все свободное время и надеюсь когда-нибудь открыть  т у  дверь  э т и м  ключом. Что означают для меня сии слова? Я скорее чувствую, чем понимаю их смысл Во всяком случае, речь идет о чем-то, никак не связанном с внешней стороной жизни. Приход Базанова в мир новых гипотез и представлений через дверь капустинской скульптурной мастерской подсказывает, что и я, возможно, нахожусь на верном пути.

Памятен старый наш разговор с Ваней Капустиным. Он рассказывал, как долго его не признавали, не допускали до выставок.

— Я, видишь ли, очень переживал, а потом разозлился на всех и решил работать для себя. Тогда-то и стал настоящим профессионалом.

К годовщине Витиной смерти решили организовать выставку в Малом актовом зале. Сначала предполагали просто вывесить его фотографии, но я был категорически против. Лучше уж никак, чем так. Представил себе, какое будет у Ларисы лицо, когда она увидит все это жалкое, жухлое, пожелтевшее от времени, разнокалиберное рукоделие, выставленное лишь для того, чтобы отвечающий за мероприятие Крепышев поставил очередную галочку. Так что пересъемку и изготовление фотографий пришлось взять на себя. Другие должны были заняться стендами, стеклами для окантовки и прочим. Написали несколько одинаковых объявлений:

ПАМЯТИ ПРОФЕССОРА В. А. БАЗАНОВА

А внизу более мелко:

(фотографии А. Телешева)

Текст содержал определенную натяжку, ибо не все снимал я. Но, во-первых, в объявлении этого не напишешь, а во-вторых, я действительно работал со всеми фотографиями: переснимал, увеличивал, старался по возможности найти для них интересные композиционные решения.

Пусть те, кто знал и не знал Виктора, увидят странную фотолетопись его жизни, какой бы привлекательной или отталкивающей она ни была, истинный его образ. Так сказать, объективный портрет. Мир ученого и человека.

С воздействием на меня базановской личности не сравнится, пожалуй, даже родительское влияние. Он заражал размашистыми жестами, манерой говорить, рассматривать капустинские скульптуры, чуть наклонив голову, будто по́лки, на которых они стояли, находились под углом к горизонту. Можно было осуждать его за Ларису, за бесконечную войну с Френовским, порой этот взрослый младенец казался смешным и нелепым, но, сам того не замечая, я двигался, говорил и смеялся почти как он. Привычки, с которыми я старательно, но безуспешно боролся, приобретали силу рефлекса. Базанов словно бы отбирал у меня силы, способности, желание чего-то добиться в жизни, подавлял личность, порабощал и при этом почти не обращал на меня внимания. Где бы мы ни оказывались вместе, я чувствовал себя базановским придатком. Полагаю, что другие примерно так же чувствовали себя с ним. Его недолюбливали, сторонились, считали чужим.

Готовясь к выставке, я не мог не учитывать, что смысл двух фотографий, повешенных рядом, всегда иной, чем если рассматривать их отдельно. Один сюжет неизбежно влияет на восприятие другого, и это влияние носит цепной, непрерывный характер.

Порой все случившееся кажется мне кошмарным сном. Как во сне, я узнаю и не узнаю участников минувших событий. То они представляются злодеями, пожирающими друг друга, то гигантами, оказавшимися в жалком, беспомощном состоянии. Точно пытаясь как следует рассмотреть, сделать снимок более выразительным, я настолько увеличил его, что гипертрофированные детали заслонили, заменили собой целое. Сам не желая, я исказил, изуродовал то, что хотел лишь увидеть более полно и ясно.

Конечно, всему причиной мое, слава богу, не слишком затянувшееся заболевание — последнее, надо надеяться, звено в цепи неприятностей и несчастий, постигших каждого из нас. Врачи пичкали меня какими-то снадобьями, делали уколы, я становился от них вялым, тупым и бесчувственным и только недавно окончательно пришел в себя, вернулся к нормальной жизни, будто родился заново. Радуюсь недолгому осеннему солнцу, тому, что вечером возвращаюсь домой, где меня ждут, а утром, чуть свет, ухожу в институт, где меня тоже ждут, где я нужен. Мне особенно приятно общаться с товарищами по работе, перекидываться с ними репликами на совещаниях и ученых советах, шутить и смеяться над тем, что и им кажется смешным. Я ловлю себя на мысли, что никогда раньше не ощущал той свободы и независимости, какую испытываю теперь. Словно непосильный груз свалился с плеч. О некоторых вещах я просто стараюсь больше не думать.