Читаем Иллюзии. 1968—1978 полностью

В тот злосчастный день, в пятницу, когда мы ехали втроем на такси по сумрачной, мокрой осенней Москве, сие высказывание школьной подружки вспомнил и со смешком повторил сорокалетний человек, к которому оно некогда относилось. К сожалению, нет ни одной фотографии, подтверждающей эти воистину пророческие слова, если не считать снимка на лестнице, о существовании которого знаю я один.

Неожиданно мне удалось собрать много базановских фотографий. Несколько лет подряд я не расставался со старенькой довоенной «лейкой», подаренной мне отцом, ни в институте, ни дома, ни на улице. Долгое время я состоял бессменным фотокорреспондентом нашей институтской стенной газеты. «Лейка», к которой все настолько привыкли, что перестали замечать, висела на груди поверх халата весь рабочий день как неотъемлемая принадлежность моей личности. Мои снимки в газете, как и специальные фотомонтажи, которые приравнивались к очередному выпуску, пользовались успехом и поощрялись руководством, поскольку не только «повышали качество стенной печати», как было написано в одной из врученных мне грамот, но и позволяли перевыполнить план выпуска газет, что вызывало бурное одобрение заинтересованных и ответственных лиц. Впрочем, я взял себе за правило не рыскать по институту в поисках сюжетов, а снимать лишь то, с чем естественно сталкивался как старший научный сотрудник.

Я настолько свыкся с болтающейся на коротком ремешке «лейкой», что, разгуливая по театральному фойе (это случалось редко) или направляясь в гости (гораздо чаще), ловил себя на мысли, что мне чего-то недостает, и испытывал какое-то беспокойство, будто что-то потерял или забыл. Даже шея уставала, лишенная привычной нагрузки.

Часто снимать приходилось в помещении. При постоянно взведенном затворе и пленке высокой чувствительности требовалась секунда, чтобы подготовиться к съемке. Одно время я увлекался репродуцированием, добивался эффектов, многократно переснимая, кадрируя, увеличивая или уменьшая снимки. Благодаря фотографии я познакомился с Капустиным.

На одной из московских выставок молодых художников меня поразила небольшая глиняная скульптура парящей в воздухе человеческой фигуры. Скульптура называлась «Летящий Икар». Я снял «Икара» крупным планом, воспользовавшись насадкой, потом решил снять еще раз, в ином ракурсе. Ко мне подошел низкорослый бородатый мужичок. Я отвернулся. Терпеть не могу знакомиться на выставках, тем более вступать в бесплодные дискуссии. Человек кряхтел, мялся, пока наконец не задал вопрос, которого я всегда страшусь. Нравится ли мне «Летящий Икар»? Я искренне ответил, что название так себе, а скульптура нравится.

— Н-да, — согласился он и смущенно поскреб затылок. — Название-то я сам придумал. И работа моя.

Мужичонка был то ли с Севера, то ли с Волги: о́кал. Мы обменялись телефонами (он жил теперь в Москве). При случае я обещал передать ему снимки.

На контрастной фотографии в натуральную величину скульптура представляла собой нечто в высшей степени невыразительное: какой-то комок грязи, выброшенный на обочину проселочной дороги колесом тяжелого грузовика. Я рассматривал ее и недоумевал, почему она мне понравилась. Но, сильно увеличив снимок, я сделал неожиданное открытие, которое побудило впоследствии все чаще прибегать к непомерному увеличению — в том числе и фрагментов известной сцены рукопожатия, к которой я возвращался не раз. Подбирая с помощью пробных отпечатков нужную выдержку, я с изумлением наблюдал, как в проявителе постепенно проступало изображение мерцающего лунного пейзажа. Это были фрагменты фрагмента, которые почему-то волновали меня.

Когда я купил две пачки «мимозы» — большие плоские пакеты песочного цвета с небольшими красивыми наклейками, у меня и в мыслях не было делать отпечатки такого формата. Ведь ничего не стоило разре́зать огромные листы до нужных, обычных размеров. Мне также повезло, что бумага оказалась фактурная (это в значительной степени усилило эффект) и малоконтрастная. Делая большой отпечаток — во весь лист, — я не навел как следует на резкость объектив увеличителя, изображение оказалось размытым, и неопределенность выражения лица летящего Икара получила теперь новое воплощение, как бы перейдя из содержания в форму, в размытый фон, в иную неясность.

Лист не помещался в ванночке. Приходилось частями погружать его в мылкий, тепловатый раствор. Первое, что я увидел, — плотно закрытые глаза Икара. Скорее всего, глаза возникли на этом маленьком, прямо-таки крошечном лице в результате фотографических наложений. Нечто вроде миража. Лицо Икара казалось спокойным, я бы сказал, мертвенно-спокойным. Глиняная фигурка, которая вполне бы уместилась на ладони взрослого человека, была укреплена наклонно. Взлетая в небо, Икар смотрел вниз, тогда как отпечатанный фрагмент воспринимался более естественно в перевернутом виде. Икар падал. Я видел падающего Икара.