Читаем Игуана полностью

А вот паштеты - куриные, из гусиной печенки, страссбургские, из свежайшей ветчины со сливками и хреном, она ела холодными, намазывая паштет коротким широким лезвием специального ножа на мягкие ломтики белой булки, купленной в булочной на первом этаже. Булка покупалась почти горячей, но к завтраку Марфы ещё и слегка - подогревалась в духовке, так что корочка была хрустящая, а мякоть мягкая, как облако.

Потом, слегка утолив голод, Марфа съедала большой кусок молочного поросенка. Смешно, когда была маленькой и жила ещё в семье отца яростного мусульманина-фанатика, она, конечно же, и представления не имела о вкусе свеженького, только что зажаренного в печи поросенка. И когда услышала от кого-то из навещавших отца русских офицеров размещенного в Туркестане корпуса это словосочетание (это было за обедам, гости, хваля поданную восточную еду, нахваливали и свою, русскую), то посчитала, что поросенка подают, размоченным в молоке, как размачивала в молоке хлебные корки её старуха-няня.

А молочный поросенок, оказалось, совсем другое. Значит, он ещё от мамкиной груди не был отлучен. Сосал себе материнское молоко.

Тут его и "взяли".

Поросенок подавался непременно горячим, с жестковато - мягкой сладкой прожаристой бордовой корочкой, без гарнира, - никаких там картофеля, капусты, гречневой каши. Один поросеночек и к нему пара пупырчатых нежинских соленых огурчиков, сохранивших запах укропа и виноградного листа с листом черной смородины.

Голову Марфа не ела. Голова от поросеночка доставалась дюжим охранникам. Как и вообще - все, что оставалось на столе, в холодильник не убиралось. Еду приканчивала прислуга, - сама повариха горничная и два охранника. Ели по очереди, конечно. Чтоб всегда был кто-то для немедленного услужения великой "Посаднице".

А ещё любила Марфа гусиные окорочка: белое мясо, оно хотя и не так вредно, с точки зрения холестерина, но ей не нравилось - как его ни приготовь - сухое, безвкусное, как генеральская задница. Поговорку эту Марфа слышала от кого-то ещё в детстве. Смысла не поняла но запомнила. С тех пор даже в голодные времена она не пробовала генеральской задницы. А поговорка осталась. Что за вкус у белого мяса? Никакого вкуса.

Отдельно она после телячьей - отбивной с зеленым горошком съедала мисочку квашеной капустки, - с лучком репчатым, подсолнечным маслицем и густо присыпанную клюквой; сверху ещё непременно посыпали сахарным песком, - лишняя кислота отбивалась, а сладость шла неимоверная.

Очистив организм, как она полагала, капусткой, Марфа наконец приступала к обеду.

На обед (первый обед подавался сразу после завтрака, второй в 12 часов, третий в 15 и четвертый - в 18; потом, с 19, начинались ужины и продолжались с перерывами до 24) шли у супы. Сегодня на первый обед был подан гороховый супец со свиными шкварками. Марфа любила, чтобы шкварки были хорошо прожарены и на них оставалось побольше мяса. В супец она добавляла из стоявшей на столе огромной фарфоровой миски горсть мелких белых сухариков.

"Вторым первым" шел борщок - с толстым слоем жира, сквозь который просвечивала красная сущность борща. Борщ и сам был густо сдобрен чесноком, а если учесть, что к нему "поддавались хорошо прожаренные белые украинские пампушки, обсыпанные мелко порезанным чесноком, то вскоре рот Марфы пылал, как Везувий на второй день после извержения.

Почему на второй? Потому что на первый он так пылал, что вытерпеть невозможно. А на второй - уже терпимо.

В это утро аппетита у Марфы что-то не было. И она отказалась от тарелки третьего в меню супа - картофельного крестьянского супчика с фрикадельками величиной с тефтели.

И сразу приказала подавать второе второе. Потому что решила считать первым вторым съеденную ею огромную телячью отбивную.

Поросенок шел по разряду горячих закусок.

Второе второе радовал глаз не меньше, чем все, описанное ранее.

Это была дальневосточная семга, вернее половина семги, или чуть больше половины, - голова и хвост с примыкавшими к ним частями рыбьего мяса предназначались прислуге, а середина - примерно две трети гигантской рыбины, были поданы в специальном соусе, рецепт которого Марфе привезли из Брюсселя. Семга под этим соусом была просто восхитительна на вкус.

Так что, съев почти всю огромную порцию, Марфа даже задумалась, есть ли ей запеченные во фритюре кусочки стерляди. Но попробовав один кусочек, уже не могла удержаться, - сочная, нежная, свежайшая стерлядочка открывала свои прелести лишь тогда, когда раскусишь покрывающий каждый кусочек нежно-золотистый скляр.

Тут бы можно было сделать перерыв. Но, выпив пару рюмок горьковатой "Рябины на коньяке", которую ей специально привозили из Карелии, где волшебный напиток делали на Петрозаводском ликероводочном заводе из местной "марциальной воды" и северных травок и олонецких ягод рябины, она почувствовала снова легкий, ненавязчивый аппетит...

К "Рябине на коньяке" хорошо пошел "рыбник" - карельский рыбный пирог из серой почти коричневой муки, с запеченной внутри толстой хлебной корки нежнейшей, чуть сладковатой ряпушки.