Это был понедельник. Ромка ушел очень рано, чтобы до отправления служебного автобуса, возившего людей на полигон, пересечься с Карауловым. Гарик, как всегда, опоздал, но успел на лету, буквально в дверях ЛиАЗа, объявить, что пачка нужных перфокарт лежит у него в нижнем ящике стола под старыми распечатками. Действительно, нечто завернутое, как бабушкины облигации, в тетрадный лист с пометкой «дисперсионный и ковариационный» нашлось. Ромка сходил на ВЦ, прогнал через машину и до самого обеда сидел с распечаткой, пытаясь уяснить, что проще: подправить небрежные художества Караулова или написать самому с нуля. К обеду картина стала прозрачной и невесомой, как водяная акварель. Желтая лилия. Общую логику менять не надо, а вот данные, вместо того чтобы параметрами таскать из подпрограммы в подпрограмму, он аккуратненько переопределит через BLOCK DATA/COMMON.

Очень довольный этим быстрым скальпельным решением, Ромка пошел за свежим батоном в магазин. Нарезной не привезли, но белая буханка, кирпич за 22 копейки, оказалась горячей. Чтобы не остыла, Ромка сунул ее за пазуху под куртку и пошел в общагу. Довольный хорошим, самолетным ходом дела, согретый теплой мякотью у сердца, он как-то равнодушно отнесся к пустоте в швейцарской. Не было ни дежурной, какой-нибудь очкастой и не в меру любопытной бабки, ни липкого и мягкого, как плавленный сырок, смотрителя двери. Любителя под утро у обитателей какой-нибудь вдруг подгулявшей комнаты вымогать рублишко «на партейное». Его Подцепа просто запомнил, потому что, убегая, на крылечке угостил «Беломориной» только-только заступившего на смену и еще вовсю дышавшего вечерними васильками влажнотелого пьяницу.

Ромка сам снял ключик с гвоздика, скосил глаза и на столе-конторке увидел адрес Маринкиным красивым почерком. Все письма уже разобрали. Лежала лишь чья-то посылочная квитанция да Ромке «Авиа» с трехцветной зеброй уголка.

Внутри была открытка с выдавленной «Авророй». Ромка подумал, что Маринка, решившись, второпях просто аккуратно отрезала второй листок от матерью (а кем еще?) присланной к красному дню праздничной складки. И на ребрах революционного корабля, то поднимая строчку, то опуская, написала: «Только давай не в декабре, а январе. Игорю 18-го девятнадцать. Нехорошо будет уехать, не отметив...»

У Ромки не было ни брата, ни сестры. Но он понял, почему не следует разрешать Игорю Иванцову отмечать девятнадцатилетие одному, хозяином, пусть и временным, но полноправным, однушки на улице Красноармейской. И это понимание его рассмешило. И былые бугорки на заднике революционного плавсредства. Ромка подумал, что сейчас подымется и посмотрит по календарю, где это восемнадцатое, и вообще, как устроен уже точно обреченный стать счастливым январь восемьдесят третьего. И с этой хорошей, структурно-организующей мыслью Роман пошел по коридору. Но подняться к себе на третий не смог.

Маленький телевизионный холл первого этажа, по левой стенке которого сочился коридор, был забит, как самый обыкновенный канализационный сифон. Ромке показалось, что вся общага, и аспиранты, и слушатели инстутута повышения квалификации руководящих кадров МУП СССР собрались здесь, слепились, ловя друг друга, задерживая и клея крючками и колечками выступающих частей своих тел. И даже затворник-сумасшедший Андрей Панчеха, нелюдимый общажный угрюмец по прозвищу Махатма, и тот к толпе и куче присоединился. Влился.

Тут было все. В общей каше плавали очки оставившей свой пост дежурной, а первым в проходе, наглухо заткнутом многоглазой биомассой, колыхался мягкий швейцар. Он, как бы не теряя бдительности, как бы две стороны простреливал сразу. В упор, по фронту, входной тамбур у швейцарской и с острого угла – торжественно мерцающий голубой блин ящика.

Роман остановился возле работающего человека и так же, как и он, сбоку посмотрел на черно-белую дырку в мир.

И мир показался Роману отражением общажного холла. Красная площадь давилась, пучилась людским головами. По узкому проходу между мавзолеем и перенаселенной гостевой трибуной плыл гроб. Он плавно колыхался, и вместе с ним как будто бы колыхалась вся телевизонная картинка. Шапки, фуражки, флаги, белые перчатки офицеров и черные повязки на рукавах гражданских. Остановились. Минута паузы. Затем ближайший ряд голов подкатился к уже установленному на постамент за мавзолеем гробу, откатился, картинка дернулась, и вот уже, скользя по белым крыльям полотенец, покойник в своей темной лодочке стал уходить под землю. Грохнули пушки, один раз, второй, и вдруг все завыло. Отозвалось здесь, за окнами общажного холла в Миляжково. Трубы, гудки, сирены. Собаки, кошки, черт знает что. И среди всего этого где-то на самой переферии человеческой единой массы завяз аспирант второго года обучения Роман Романович Подцепа с письмом в руке и теплой буханкой белого за пазухой.

– Сними шапку! – кто-то по-командирски громко сказал у него за спиной. – Шапку сними, парень!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

0:1

ЯЩИК