Читаем Игра в ящик полностью

– Ну хорошо. Пошли теперь с микроскопом искать потерянную пуговицу от воротника.

И каждый день ему было хорошо. Можно сказать, все лучше и лучше. И в субботу тридцатого Ромка даже помиловал Маринкиного брата. Разрешил ему разок явиться. Полежать в ванной, пообедать и переночевать. Побыть с Димком, пока Марина и Роман ходили в кинотеатр «Москва» на фильм-комедию «Женатый холостяк», а потом в ресторан «Кузбасс», а после гуляли до полуночи вдоль блестящей от бусин-фонарей Весенней. Рассыпанные жемчуга.

Маринка говорила и говорила. Полгода копила в своем легком, похожем на веретено и, как веретено, не знающем покоя теле. По сути дела, она непрерывно жаловалась. Но как-то так над собой и своими ненормальными обидчиками или глупыми обстоятельствами все время пошучивая, посмеиваясь, всех заранее извиняя и прощая, что этот нескончаемый поток не раздражал.

Совершенно не складывались у Маринки отношения с большой и неопрятной начальницей ВЦ ЮИВОГ. Маринка отказывалась работать сверхурочно, в отместку протухшая толстуха ловила ее на входе по утрам. «Сколько на ваших, Марина Олеговна? Без одной восемь, а у меня три минуты девятого». Пропустила институтскую спартакиаду, не выступила на лыжне в общем зачете, получила в назидание уже давно и всеми от полной безнадежности зарытую задачку – отладить или заново написать обработчик ввода перфолент.

– То ли я такая бестолковая, то ли он чудит, то ли ленты у всех вечно полевые, грязные, то ли вместо спирта его моют сладким чаем...

Мать в свою очередь не отставала. Такая же фигурка вечного беспокойства, большеглазая, но начисто лишенная Маринкиной самоиронии и мягкости. Строчила из своего семипалатинско-курчатовского далека, точила камень.

– Пишет, что я брошенка. Хорошее слово, да? Как будто украшение такое для шляпки или кофточки. Брошенка с бериллами.

Маринка все рассказывала и рассказывала. Нить тянулась и тянулась, большого Ромку пеленала, заворачивала в кокон, второй слой, третий, пятый, но эта ватная, удушающая незаметно, невзначай безнадежность его не пугала – наоборот, веселила и даже радовала. Потому, что он сам решение принял. Легко и просто разрывающее все эти паучьи путы. А до последнего дня молчал, ничего не говорил лишь по одной очевидной причине. Не хотел и не собирался обсуждать. Зачем? Решение есть. Он, Ромка Подцепа, глава семейства, его объявит, а дальше... дальше лишь точное и своевременное исполнение.

Улетал Ромка утром восьмого. Два дня, второго и третьего, падал снег. Уже зимний. Настоящий. Вился, перевивался за окном белой марлей штор наоборот. Пятого в дворовой хоккейной коробке, прямо под окном залили лед. Ромка сходил за угол в магазин «Буревестник» и купил Димке стальные лезвия для валенок, а свои собственные звонкие «канадки», которые забыл вернуть кому-то из еще университетских товарищей, занес в огромный склад-мастерскую за магазином. И там с поправки духовитый мастер их наточил. Полтинничек – один желобок. Итого рупчик. Обед с пивком.

Катались шестого и седьмого. Димок – первый раз в жизни, но неплохо, на голову упал всего лишь один раз. Правда, сразу. Стукнулся затылком. Заплакал, да такими горькими, большими Маринкиными слезами, что Ромка уже думал, перевалится сейчас через деревянный бортик, отойдет в сторонку и будет там стоять беззвучным указателем «к дому». Но нет. Поднялся, подержался за деревяшку и, храбро оттолкнувшись, сделал попытку номер два. Упал на бок. Очень аккуратно и правильно. И второй раз также, и третий. Все дальше уезжал, все больше и больше оставляя на льду нетронутой снежной крупки, сольцы, между блестящим зализами падений.

И от всего этого – и быстроты понимания, и, главное, настойчивости большелобого бобика, молчаливого желания добиться своего последовательностью и упорством – такое родство, такое единство с сыночком ощущал Роман, что летал вокруг него кругами, смешил, подхватывал, дышал в соленый нос и думал. Все те же мысли носились космонавтами, Белкой и Стрелкой:

«Все будет, все будет... Так уж мы устроены, Подцепы, все сразу не заглатываем, но по кусочку, по кусочку, зато до самой последней крошки, до капли, дочиста съедаем. Никому и ничего не останется».

– Папа, я лучше стал стоять? – спросил Димок седьмого, когда лезвия уже отвязали и он на устойчивых, подшитых валенках, хрустя снежком, шел с Ромкой рядом.

– Лучше. Даже кататься немножко начал.

– Я каждый день теперь буду. По вечерам с мамой. Выходить и кататься.

– Молодец, так совсем уже быстро научишься.

– И ты мне тогда купишь коньки? Да? Настоящие, как у тебя? – быстро спросил малыш, подняв голову. Глаза у него были синими-синими.

– Обязательно. Очень скоро. В Москве.

– В Москве? – переспросил. – А, ну да... в Москве...

Смешной, ничего не понял. Маленький мальчик. Но и Маринка ведь не сразу поняла. Большая девочка.

– Ну и что ты думаешь, позвонила же моя свинная рожа, спросила, почему не была на демонстрации.

– Ну а ты?

– Сказала, что Димок приболел.

– Все верно, у него острый приступ ледовой болезни.

– У него да, а вот у меня, я чувствую, девятого будет острый приступ ушной.