Читаем Игра в ящик полностью

«А те места, которые вся эта роскошь тунеядца не прикроет, можно залепить простым бактерицидным пластырем, стащить из препараторских запасов и залепить», – весело думал Ромка наперегонки с Димкой, в две пары ножниц перекусывая крепкую колбасную пеньку, стянувшую коробки с великолепною пятеркой и вратарем команды «Метеор». А вот с Маринки он снимал лишнее в ванной один и без применения технических приспособлений – правда, при включенном душе, но это чтобы Димок за стенкой слаще спал под шум ночного, вселенского, счастливого дождя.

Это были замечательные две недели. Димка не ходил в сад и по утрам, как десятиногая сомнамбула, шурша крахмалом и мукой всех одеял на белом свете, заползал на теплое еще Маринкино место и, круглым лбом приклеиваясь к Ромкиному боку, в такие увлекал бесконечные, бездонные пучины сна, что удивительно, как удавалось отцу и сыну до полпятого подняться, поесть борща, в хоккей побиться и даже почитать вслух книжку «Буратино». А после оба вприпрыжку бежали по толстой улице 50 лет Октября встречать маму Марину. И так же кувырком, через площадь Советов и магазин «Новинка», домой на Красноармейскую. Все дни, все дни кроме двадцать шестого, когда не в очередь с сестрою-осенью вдруг задышала настоящая зима. И на теплую сырую землю и черный зеркальный асфальт лег ровным, плотным слоем уже второй из череды пробных снег. В этот день вышли раньше, за час до встречи, и шли долго, кругами, старательно вытаптывая елочкой – ступня к ступне – узоры, домики, рыб и зверей. Лишь бы найти нетронутый пятачок белого. Яркое, синее, живое проступало широкой благородной гусеницей за Ромкой, а под калошиками Димки – смешными дробными спинными позвонками, пока зародышами, эмбриональными наметками будущих колбас. На площади у белого дома за бронзовой спиной Ленина в пальто на здоровенном нетронутом куске небесного теста Ромка вдруг вытоптал не чижика, а слово. ДИМА.

– Прочти, – сказал он сыночку, веселый и довольный. – Первая буква д.

– И, – как-то померкнув, после большой и странной паузы, продолжил мальчик.

– Молодец. А дальше?

– эМ.

– И дальше?

– А.

– Что получилось?

– Дэ... И.. эМ... А...

– ДИ, – с прежним задором и легкомыслием, попробовал подсказать Роман.

– эМ... А... – безнадежно повторил сын.

Слово не складывалось. Буквы слогами не женились. Хоть убей. Стояли телеграфными столбами без связывающих проводов.

– Ну же, подумай, – с глупой улыбкой все гнул свое папа-медведь. – ДИ и МА. Что вместе получается?

– Ничего, – тихо ответил мальчик.

Он медленно отошел и, необычно тесно ставя черные калошики, обвел злобно оскалившийся квартет Дэ, И, эМ, А пет лей-удавкой. Немного постоял, переступил, и пошел на второй, почти соприкасающийся с буквами круг. Ромка понял, что сейчас произойдет, и это понимание было каким-то сверхважным и очень, очень ему нужным. Именно сейчас.

– Ура! – крикнул тогда большой Подцепа и со всей безжалостною косолапостью, на которою был только способен, попер, давя свои же буквы, попер навстречу сыну.

«Вот так и меня... да я сам вот так... Сам постоянно все хочу зачем-то получить до срока, – думал Ромка, трудясь бок о бок, с дивно сопящим и раскрасневшимся от счастья малышом. – Ну рано ему еще читать, наверное. Шестой год. Буквы знает, и хорошо. Всему свое время. Через год прочтет. А я защищусь. И перестану считать каждую копейку. Время работает на сильного. И все придет. Придет само собой, потому что такова задумка, план, график и расписание. Всему свой черед, и нефиг поддаваться настроению. Причем чужому. Абсолютно несвойственному мне и даже неприличному. Честное слово. Главное вот так переть. Переть вперед. Буром, катком. Не срываться, не метаться, не делать пусть и невидимые миру, но непростительные глупости».

Все буквы, страшные Д, И, М, А тем временем исчезли, утонули в сочном, чавкающем под ногами мелководье. Красота. Отец и сын смотрели друг на друга, потные, взъерошенные и бесконечно дорогие друг другу.

«Еще и лучше тебя будет, – думал Ромка, любуясь большими мамиными глазами сына. – Чего? Вот ты косой да кольчугинский. А сын твой смотрит прямо, и вообще южносибирский. Даже московский скоро, на минуточку...»

– Папа, – безо всякой видимой логики и связи со снежной дурью сказал Димок, – я правда слышал. Про тебя. По радио. Роман Романович Подцепа. Директор. Почему ты не веришь?

– Верю. Верю, конечно. Просто это была передача из будущего. Понимаешь? Радио Завтра.

– Маяк, – негромко, но очень твердо сказал сын.

– Мама, смотри, мама идет... вон, на той стороне...

И в самом деле. Маринка как раз вышла из тени большого здания Облсовпрофа, и ее казахстанская лисья шапка боярыней плыла над еще белой, еще нерастаявшей площадью.

– Что вы тут делали, бандиты? Все расстегнутые? – спросила Маринка, как всегда устало, но ласково, по-свойски улыбаясь, когда отец и сын, скользя, словно на коньках, но оставляя за собой широкие и мокрые, как будто лыжные, следы, затормозили рядом.

– Мы наблюдали будущее в большую подзорную трубу.

– И как оно?

– Прекрасно.