Читаем Игра в ящик полностью

– Кто такой этот Пчелкин? – спросил Аркадий Волгин Владимира Машкова, когда, уже торопясь на Казанский вокзал, они вместе вышли на улицу Кузнецкий мост из здания с большим длинным залом под стеклянной крышей.

– Мой учитель в Училище живописи и ваяния, – сказал Владимир.

И тут же быстро поправился:

– Бывший учитель, а сейчас просто старший товарищ.

– Это хорошо, что бывший учитель, а вот то, что все еще товарищ, прямо скажу тебе, Володя, очень плохо, – сурово отрезал Волгин.

В ресторане за обедом Владимир и Аркадий много говорили об искусстве. И так увлеченно и заинтересованно, что Владимир, немного захмелев, сам предложил Аркадию зайти в выставочный зал МОСХа на Кузнецком мосту, где в тот день должно было состояться общее собрание актива живописцев. Аркадий с радостью согласился, но теперь казался Владимиру расстроенным и разочарованным.

Машкову очень хотелось понять, почему это случилось. В голове самого Владимира все речи и выступления немного смазались из-за того, что перед самым началом заседания друзья выпили еще по паре пива в открытом кафе напротив Петровского пассажа. Все слова казались Владимиру одинаковыми, а выступающие – на одно лицо, и только когда Аркадий взял его под руку и громко сказал «уходим», Машков очнулся и заметил, что под всеобщие аплодисменты с трибуны спускается Николай Николаевич Пчелкин. Как всегда элегантный, в летнем парусиновом костюме, с парой свеженьких и победно сверкающих синяков на кругленьком подвижном лице.

– Кажется, всем понравилось, – осторожно заметил Владимир.

– О чем это говорит? – прищурившись, спросил Аркадий. – Только о том, как тонко и завуалированно подают свои идеи наши враги. «Сила через слабость» – очень хитрый лозунг, если не раскрывать природу и того и другого. Есть сила в готовности принять народный наказ. А есть слабость от растраченной на собственное удовлетворение энергии вдохновения. Что имел в виду этот твой Пчелкин?

– Не знаю, – уже по-настоящему смутился Владимир.

– То-то и оно, – махнул рукой Аркадий, как будто острой шашкой рубанул невидимого и коварного противника. Потом он, пристально и испытующее посмотрев на Владимира, быстро спросил: – Можешь ты уверенно сказать, что вокруг глаз у этого Пчелкина трудовые, рабочие синяки, а не следы, ну, например, засосов? Можешь?

– Нет, – совсем уже растерялся Машков.

– А ведь они, есть, есть и будут! Настоящие ведущие и вдохновляющие синяки. И даже шрамы! – с видимым воодушевлением и подъемом воскликнул Волгин.

Потом он замолчал, но вспомнив, что рядом свой, надежный армейский товарищ, продолжил:

– Знаешь что, Володя, приезжай ко мне в Миляжково. Я ведь не для того погоны снимаю, чтобы сидеть сложа руки. Есть и в мирной жизни боевые задачи. Я, Володя, в горкоме будут заниматься вопросами ляжков. Слышал?

– Слышал, хулиганы подмосковные...

– Эх, дружище, – Волгин весело похлопал Машкова по плечу, – хулиганы они у нас только для отвода глаз, а так – бойцы невидимого фронта. Ты просто представь себе: иностранец какой-нибудь паясничать начинает на святой Красной площади или какой-нибудь отщепенец, по имени Семен Семенович, несет письмо в израильское посольство... Одно дело милиция его задержит, по уставу, вежливо, со всеми этими отжившими свое церемониями, а совсем другое, если сам возмущенный народ отлупит, без всяких яких, наподдают от своего имени, ну и по поручению... Мастера своего дела, физкультурники, все до единого значкисты ГТО, – продолжил Аркадий, ласково обняв Владимира за плечи, – вот кто уж тебя наставит так наставит. А еще избавят навсегда от той пустой привлекательности, на которую вечно как мухи слетаются теплокровщики и их посланцы в юбках. Тля, мухи, гнус.

– Приезжай! Приезжай как-нибудь вечерком, – уже стоя на платформе, возле открытой двери электропоезда, повторил свое приглашение Аркадий. – Только заранее предупреди, чтобы ребята тебя прямо на станции встретили. В Фонках.

Домой Владимир возвращался пешком по широким улицам любимого города. Подмораживало, и он дважды заходил в рюмочные, чтобы согреться. Множество разных и противоречивых мыслей вызвала в нем эта неожиданная встреча и быстрое расставание.

Машков знал, что в нашем искусстве идет борьба, но только сегодня, благодаря Аркадию, его простым, доходчивым словам, Владимир вдруг со всей ясностью понял, что сам уже давно и бесповоротно в эту борьбу вовлечен. Мысли о навязчивой Людмиле Лебедевой стали острыми и тревожными. Дыхание у Владимира перехватывало.

«А что, если она прямо сейчас поджидает меня в темном коридоре или, того хуже, – с неприятным волнением думал Владимир, – пробралась по водосточной трубе через форточку прямо в комнату?»