– Знаешь, Аркадий, – словно о чем-то вдруг вспомнив, сказал Владимир. – А вот с ней не может случиться такое? Я часто думаю об этом...

– С кем? – спросил Волгин, радостно дыша на улице полной грудью.

– С соседкой моей... Имя у нее очень уж странное. Не знаешь даже, хорошее или плохое. Угря.

Аркадий остановился и посмотрел на своего младшего товарища строго и внимательно:

– Правильно беспокоишься, Володя. И своевременно. Ведь путь, который выберет ребенок, будет зависеть от нас. От нас самих, что бы ее отец ни делал и как бы он ни старался. Мы всегда в ответе за то, что не изжили. В себе и в окружающих, – добавил Аркадий. – Никогда не забывай об этом, дружище!

* * *

Николай Николаевич Пчелкин опаздывал на общее собрание художников МОСХа. Планировалось его выступление о положении современного искусства, и Николаю Николаевичу очень хотелось блеснуть свежестью мыслей и яркостью речи. Будучи человеком неглупым и эрудированным, Николай Николаевич умел увлечь аудиторию, которая в свою очередь щедро награждала его горячими аплодисментами. Но сегодня Пчелкину хотелось быть особенно оригинальным и интересным, поэтому вчера вечером он решил обмануть верную ему Марию Игнатьевну. Пчелкин сказал домработнице, что приходить и убираться в ближайшее время не надо, поскольку он на два дня с этюдником и красками уезжает к своим друзьям в Подмосковье. Много раз звали. Очень уж у них там крепкий и тяжелый на руку сосед: сторож колхозной бахчи.

Мария Игнатьевна поверила, утром не пришла, и обрадованный Пчелкин тотчас же позвонил Полине Винокуровой, тому «невинному существу» с беломраморным личиком, которое осчастливило его студию своим визитом неделю или две тому назад. Приводил девушку-ангела известный критик Осип Давыдович Иванов-Петренко, и он же, уходя, словно нечаянно, оставил на круглом столике в мастерской Николая Николаевича записочку с домашним телефоном Полечки.

Девушка как будто бы ждала этого звонка, но прийти и вдохновить Пчелкина согласилась не сразу. Он долго отнекивалась и жеманилась, и лишь узнав, что речь о большом программном докладе, согласилась.

– В таком случае тебя ждет сюрприз, папик-киска, – лукаво молвила она, опуская трубку.

От подобных слов у кого угодно разыграется воображение, что же говорить о художнике, от природы богато наделенном фантазией. Николай Николаевич два раза очень тщательно побрился, поставил на круглый столик красного дерева бронзовую лампу с шелковым абажуром, хрустальную вазу с фруктами, бутылку «Хванчкары» и стал ждать.

Но как же был удивлен многоопытный Николай Николаевич, когда обнаружилось, что для того, чтобы вдохновить его, черноокая посланница Олимпа привезла не полосатую палочку милиционера и даже не черный жезл железнодорожника. Полина Винокурова привезла с собой легкий рулончик бумаги: два десятка машинописных страничек.

– Хочешь сразу по мусалу? – спросил этот ясноглазый херувим, едва лишь переступил порог мастерской. – Вот этим бумажным веером по сальным щечкам? Хочешь? Со всей силы.

– Конечно, конечно, – закивал Пчелкин, обрадованный быстрому началу того, что он считал модной, но совершенно невинной игрой.

– Да, да.

– А вот и фиг тебе, папик, – фыркнула в ответ Полина прямо в глаза художника, которые он по наивности уже было подставил под удар, – сначала пообещай, пообещай кое-что...

– Все что угодно, все что угодно, – забормотал Николай Николаевич, теряя голову от нетерпения.

– Тогда пообещай, жиртрест, что прочтешь сегодня вот это на собрании. От своего имени прочтешь вот этот докладик Осипа Давыдовича... Тебе же и легче, дурашка глупая, – вдруг стала ласковой гостья. – Ты же, наверное, и не начинал писать. На вдохновение надеялся. А тут уж все готовое, да с мыслью, да с идеей...

От сказанных слов Николай Николаевич на секунду оторопел. На какое-то мгновение серая пелена позорной похоти спала с его глаз. Но вовсе не для того, чтобы ясно увидеть те сети и силки, которые на него расставили наши враги.

Сам того не замечая, долго шел, долго отрывался от народа крестьянский сын Николай Пчелкин, прислушивался к Осипу Давыдовичу, поддакивал Семену Семеновичу, и вот теперь, в решающий момент, не распознал прямой идеологической диверсии. Словно прожженный теплокровщик, Гоген или Ван Гог, Николай Николаевич смотрел перед собой и видел одну лишь налитую грудь под легким сарафаном. И мысли, давно и исподволь внушавшиеся Пчелкину, вдруг стали ему представляться его собственными, родными и естественными.

«Все тлен, все тля, все тити-мити», – подумал Пчелкин и затряс головой:

– Почту, прочту, моя голубка...

И тут же получил по харе. И раз, и два, и три.

Через час Николай Николаевич ехал в такси и читал речь, которая показалось ему «в сущности даже и правильной». А расслабленность в теле и пустота в голове «даже приятной».

* * *