Читаем Игра в Грааль полностью

Я почти всесилен в мире Игры, в своей маленькой Валгалле. Но, джентльмены, кто, чей разум — и разум ли? — играет мною, в этом компьютере, в ЭТУ ИГРУ? «Планета Земля» зовется она, и еще — «штат Нью-Джерси», и еще «Жизнь Ренато Ромеро»… С такими мыслями впору вешаться. Но я выключил свет, горевший всю ночь напролет, сполоснул лицо и вернулся в мир Чаши Грааля. И обрел забвение и спокойствие души, когда увидел Ренато с конем на опушке, на вдающемся в нее широком лугу.

Трава была скошена накануне и лежала ровными широкими рядами. Туман таял незаметно. Темная фигура отделилась от деревьев на том краю луговины и зашагала к нам. Я погладил клавишу с плюсом. Ренато как бы почувствовал мое прикосновение.

— Спроси, черный он или белый? — громко прозвучал в наушниках его шепот.

— Черный, — успокоил компьютер.

Ренато загрустил и пошел медленнее, поддавая груды мокрой травы. Исполин, проходя сквозь завесы тумана, мельчал на глазах. Мы встретились почти посередине луга, позади полукругом вздымалась темная волна леса, под ноги нам сбегала с высокого крутого холма крепко набитая тропинка. Роса гнула долу траву на холме, некошеную, высокую. Исполин сократился до размеров крупного мужика. На плече его висела большая холщовая сумка, тяжелая дубина в руке, штаны мокрые до колен, в глине, грязи, репьях и прочем цепком семени. Длинная свирель торчала наружу, перевешивая сумку набок. Глаза у мужика были совсем отчаянные, борода сбилась в колтун. Он и заговорил первым.

— Ради всего святого, добрый сэр рыцарь, помогите горемыке.

Только дважды за свою недолгую жизнь слышал я такой бас, от которого предметы поблизости начинают вибрировать. Русская опера. И сержант Бабилла из тринадцатого полицейского участка. А детина неожиданно скорчил жалобную гримасу и захныкал, словно мальчишка-даго в Бабилловой лапе. «Издевается, хулиган», — с тоской подумал я. Ренато поежился и проворно вытянул из кушака маленькую золотую монетку. Удивительный хулиган не заметил этого движения моего двойника. Он хныкал, уставившись на склон холма. Светало.

— Не встретили ль вы Фею в лесу? — робко прогундосил человек-гора, отирая слезы с лица кулаком-булыжником.

— Нет, добрый человек, — мягко отвечал Ренато, кося глазом в поисках возможных путей отступления. — Тебя Фея обидела?

— Я ей надоел, — пуще прежнего разнылся незнакомец. — Я — бедный пастушок. Ребята со мной не водятся, все из-за горба, так я на дудочке выучился, и меня госпожа здешнего холма приметила. Пожалела… убогово-оооо…

Он оглушительно шмыгнул носом, и Гарольд невольно подался назад, присев на задние ноги.

— Он псих, — заторопился шепот Ренато. — Но он без оружия. Как бы дубинку выбить…

— Погоди!

— Она меня по лесу водила, показывала, рассказывала, а я ей на дудочке играл. А потом я ей надоел, и она больше не приходит. Но я помню ее смех, я по старым местам хожу, по болотам…

— Оно и видно… — процедил Ренато.

— …я ее ищу, кричу, зову, а ее все нет и нет. Мне даже будто теплей становится там, где мы с ней вместе были. А где она мне впервые явилась, я шалаш поставил, и сплю теперь только там…

— И облегчаешься от съеденного и выпитого, — Ренато положил руку на топорище, — тоже только там?

Я был ошеломлен. Хулиган — тоже.

— Кабы я был большим и сильным, я б вас за такое в землю втоптал, — жалобно пробасил пастушок и залился слезами.

— Ты в уме сам-то?

— Он меня и пальцем не тронет, — откликнулся Ренато. — Я все понял. У него комплекс неполноценности. Он меня боится.

Бородач отвернулся от нас, все еще всхлипывая. Он вытащил свирель, и покрутил ее в губах, примериваясь. И засвистал пронзительно и чисто. У меня перехватило дух от нежной простоты мелодии. Всепрощение, грусть, легкая мечта, невесомая надежда сменялись и сливались и затихали, и снова оживали в звуке. Не переставая играть, бородач пошел прочь, напрямик на холм. Страшная дубинка так и осталась брошенной перед изумленным Ренато. Бородатый детина уходил все выше к утренним лучам, и роса блистала вокруг него, а он шел уверенно и быстро, и ни разу не сфальшивил, не сбил дыхания, не споткнулся. Потом он пропал из вида, и песенка его умерла в отдалении.

Гарольд фыркнул и тревожно замотал головой, вырывая повод. Он первый почуял ее. Смех прилетел ниоткуда, и так прост он был, как птичьи разговоры поутру, когда внезапно слух наполняется ими, но знаешь, что их голоса так и звучали все утро напролет, да ты-то этого привычного фона не замечал. Ренато обернулся — еще и еще — и я вместе с ним охватил взглядом полный круг. Или то Гарольд обрел речь и смех? Тоже мне, Вильямова ослица!

— Чужак, — повеяло вдруг холодом, когда смех оборвался. — Что делаешь ты на моем холме?

Будто невидимые стены окружили нас, а в них рождалось эхо каждого слова, произнесенного ею.

— Лещей ловлю, госпожа моя фея! — бойко крикнул Ренато в пустоту. И потрепал коня по гриве. — Вот, на живца ловлю!

Фея прыснула, и ледяные стены исчезли. Теперь она чудилась совсем близко, на расстоянии дыхания.