Читаем Игра в Грааль полностью

Я вспоминаю. Университет оставался позади — два года, потом два с половиной. Осень и зиму я провел в Передней Азии, облазил добрую половину Архипелага и снова собирался туда, с экспедицией Александра Тоу. Почти ежедневно я бывал в «Элм-Парке». Я стал для Селины «отъявленным бакалавром Фредди», добрым другом Дэйви и поэтому — ее добрым другом. И в то лютое лето меня проняли окаянное обаяние моего старого приятеля, моя гнусная зажатость, ее улыбчивая ровность. Узел стягивался все уже, туже — но вокруг одного меня. Для них узлов на свете вовсе не существовало, клубок убегал вдаль, разматываясь алой путеводной нитью, которую оба на диво крепко держали в руках.

Пчелы жужжали. Ты увлекся занятной головоломкой, выточенной из мягкого камня. Неслышно появилась Астания. Выпутывает из густых длинных волос случайно прихваченную пчелу, расшумевшуюся почище мухи в паутине. Нет, мастеру не нужно ничего сверх того, что он и так получает. Работы осталось немного, но самая важная. Еще он спрашивает, что за фон желаешь ты видеть на картине. И ты отвечаешь, любой, самый простой, самый белый, лишь бы поскорей. И опять загадка чудится тебе в ее глазах, но она быстро разворачивается и уходит. Она смущена и встревожена после встречи с мастером. Я вижу это в отличие от тебя. А ты разжимаешь пальцы, и игрушка падает на песок. Хаген недоверчиво обнюхивает ее, высунувшись из холодка под скамьей. Ты мало что замечаешь вокруг. Ты в грезах.

Судный день. Утро. Огромный холст подавляет размеры комнаты, ему тесно в ней.

— Она там?

— Да.

— Слышит нас?

— Не знаю. О нет. Она… как бы спит. И проснется, едва мы снимем покров… Господин барон! Одну минуту!

— Ну, ну же!

— Ради всего святого… Когда она будет спрашивать… Скажите ей неправду. Что ее сглазили, заколдовали. Что она была больна и выздоравливает… Ведь она умерла… страшной смертию?

— Да… умерла. Но зачем врать?

— Так будет лучше, поверьте мне, иначе…

— Ну, говори!

— Иначе… будет ей очень худо. Хуже, чем всем нам…

— Ладно, там видно будет. Ну, взяли, разом!

Два рослых челядинца с превеликим тщанием убирают и уносят прочь тяжелую материю. Селина хмурится и заслоняется от внезапного света. Приоткрывает глаза.

— Фред! — голос не изменился. Ничто не изменилось. Юная, юная Селина… — Ты жив? А где Дэйви?

Мастер Тим вскидывает руки в горестном ужасе и поспешно ретируется.

— Кто этот человек? Фред. Где я? Что с тобой? Это не ты, Фредди! Ну почему ты молчишь?!

Она металась в замкнутом пространстве пустого простого фона, каменный куб, белые стены, большое окно. Без стекла, но… не пускает наружу… Ну конечно, он проболтался!

Значит, я — умерла. Это все-таки случилось. Гос-споди! И я это не я. Я даже не человек. Хоть я ощущаю себя, свое тело, свою память, но я — никто. И этот непохожий Фред — никто. На самом деле он парализованный старик — и я не смогу его увидеть настоящего! А если он отключит терминал, то я мгновенно умру снова — или нет? — и не узнаю об этом, а потом снова оживу, и опять это буду не я… Безумие стало бы спасением. Она сопротивлялась панике, как могла только, временами радовала его, разделила с ним трапезу, без эмоций, трезво поспрашивала о новостях в большом мире, о жизни мира малого — даже он был закрыт для нее. Но все равно, без конца прокручивалось в голове — я умерла — она умерла — так кто же я? Барон Фредерик в абсолютной растерянности наполовину вытряс душу из мастера Тима. Астания спешно сочиняла отвар из девяти трав. Тщетно. Вопли сменились всхлипами.

Упал псевдовечер на землю, на замок, на двух отчаявшихся чужаков, чужих всему здешнему миру.

— Что ты видишь?

— Стены, белые стены… — отвечала Селина в полудреме. — И ты за стеклом. Фредди, ты слышишь меня? Дай руку. Вот.

До предела холст и ее выпускал вовне, но чем дальше — тем сильнее тянул назад.

— Фред-ди… — она заплакала тихо, устало. Он не откликнулся. Некое новое соображение им завладело. Протяжным шелестом отозвался стилет, извлеченный из ножен. Он не торопился. Обошел портрет, протиснулся между рамой и стеной, хранившей кровавые отпечатки его кулаков. Царапины еще саднило. Холодная рукоять стилета стала единственной опорой в зыбкой, расползавшейся спелой мякотью персика юдоли слез.

— Стой! Что ты задумал?

— Я ее освобожу, — отвечал тот монотонно.

— Ты?

— Я распорю холст сзади. Я взломаю белые стены.

— Ты убьешь ее!

— Нет, — он, казалось, опешил, и я повторил. — Ты убьешь ее сзади, ударишь в спину!

— Пусть лучше она умрет.

— НЕТ! — закричал я. — ХВАТИТ! Я уже раз убил ее! Это я уговорил ее лететь с нами! Я убил ее так же верно, как ножом! Брось нож, мальчишка! Я тебе приказываю, слышишь, не смей! Я войду в игру! Ты убьешь ее и сам не захочешь жить! Сейчас же войду в игру!..

— Фредди! — позвала Селина тревожно с той стороны.

— Сотру вас обоих! — я осекся. Забыл пароль. — Энди!

— Да, сэр?

— Записная книжка!

— Раздел, сэр?

Барон Фредерик долго не думал.

— Трусливый старик! Убей нас! — Он ударил клинком в упругий холст. Я оцепенел.

— Раздел, сэр?