Читаем Иерусалим полностью

скользящий спутник Земли обгоняет филе облаков над скотным рынком, не отставая от Снежка и хорошенькой дочки кабатчика из «Якоря» – небесная дуэнья для их первого свидания. Снежок пока плохо знает город вне помеси чувств предощущения и ностальгии, и потому не представляет, куда его ведут. Млеющий букет коровьего навоза вдоль променада Виктории почему-то вносит в вечер интимную нотку, и, хотя из-за работы в Ламбете он не виделся с Луизой шесть долгих месяцев, он тверд в уверенности, что еще не взойдет солнце, как он стянет ее трусики на округлые лодыжки, а затем попросит принять свою влажную от нее руку и бьющееся сердце. Июльские звезды над головой – бриллиантовый столовый перец, молотый на жерновах космоса, а у его локтя – усиленный ночью метрономный цокот ее каблуков: музыка, на которую он положит всю жизнь. Тихим согласием, чтобы не развеять атмосферу, он позволяет ее теплому и требовательному противовесу в его правой руке занести их обоих под хихиканье в безнадзорную наплывшую темноту Коровьего Лужка, юрисдикцию одной лишь тактичной тени. Влипнув в смолу газового фонаря возле туалетов, двое рабочих обмениваются колючим поцелуем и возятся с пуговицами друг друга, а в шуршащих кустах воркуют девчонки подобно ночным фазанам в горячем ожидании своих зверобоев. Перешептываясь, Луиза и ее кавалер окунаются в стонущую темноту, пока вокруг кончается очередная пятница в лунной неге, плеске семени и травяных пятнах; в несравненной и извечной серебряной роскоши псов и нищих. Развернутая на охваченном ночью пастбище серая, точно мятая жесть, ковровая дорожка выводит на гравийную тропку возле бренчащей речки, уползая дальше на восток под высокими деревьями-гробовщиками навстречу завтрашнему утру. Вверх по течению надувает рябые щеки и задерживает дыхание под мишурой поверхности отражение луны, но здесь, под присмотром елей, через непроглядный поток одного лишь звука – стремнину металлических слогов, словно звенящей в колодце желаний мелочи, – перекинут железный мост. На полпути через поскрипывающую переправу ветер отстегивает одну прядь ее сиеновых волос, и после его нежной попытки поправить ее их губы падают друг на друга, словно враждующие морские анемоны, после чего Луиза говорит «не здесь» и ведет его, ослепленного, на раскрашенный звездами островок, разваливающий набегающую воду. Стоптанная несметными ногами до песчаниковой лысины, тропинка арканит сушу по периметру. Они выходят на дальнюю сторону островка, сперва напуская небрежность, потом поторапливаясь, потом со смехом бросая все притворство и срываясь на бег. Рыхлый бережок, вылепленный любовью в течение нескольких веков сношений, тиснен грудями и ягодицами десяти поколений, видимых только в фантазии палимпсестом на контурах уклона. Радушный платан подставляет костяшки корней для предстоящей игры в кулачки, игрищ с ее кулачком, течение тянет за стойкий тростник, а небо цепляется за сведенные судорогой когти ветвей. На ногах, на коленях, на спине – они поэтапно тонут в пенном клевере, фехтуя языками, пока руки выходят на тропу войны с застежками, резинками. Отброшены околичности, блузка и рудиментарный камисоль телесного цвета – теперь Луиза носит только голые груди, с обязательным достоинством; белые львицы, величественно раскинувшиеся над лощиной солнечного сплетения. Изобретательный, амбициозный укротитель без хлыста и стула по очереди кладет их головы в свою пасть. Пряные от пота, соски разбухают, точно вот-вот из них распустятся фритилярии, и Снежок с Луизой – точно возбужденные и увлеченные дети в вечном цирке. Под шатром ее юбки раздвигаются теплые ноги, словно плотная толпа уступает место у тайного аттракциона, куда пускают мозолистые пальцы, по два за раз. Словно неопределившиеся клиенты, они мнутся у бархатного входа, ненадолго заглядывая, чтобы тут же удалиться и сунуться снова, не в силах принять решение. Поднимается подол, как занавес, убираются панталоны, как свет, и вот, вот невиданный экзотический зверь; вот скользкая сцена для выступления и вступления, туда-обратно. Подобравшийся к миске кот, он лакает между ее ног, сперва смакуя, как сомелье, но не может сдержаться и сербает, как костермонгер. Под свирепым напором она кончает и кричит, а потом стекленеет в смиренном шоке – прирученная и трепещущая гну, – а когда он достает из штанов член, тот как железный – только что отлитый и готовый калиться, окунуться, выпуская поток пара. Она неловко направляет его рукой к цели, и он ныряет вперед – изощренно медленный спуск судна по плавучему доку, погружение в тепло по самую кудрявую ватерлинию. Снежка распаляет запах влагалища и реки – изогнувшийся с лимонно-острым краем мятой мимозы, – и он видит яростное совокупление в инженерных категориях: оба действуют как одна восторженная, смазанная подвижная деталь, шипящая и дребезжащая в невидимых механизмах времени. В его багровой лампочке кипит скользкая ртуть, и он эякулирует внутрь, изливает их дочь Мэй в ламбетскую канаву и одноименную внучку в чумную повозку. Он брызжет тысячей имен и историй, выстреливает Джека в заморскую могилу, Мика к стальным бакам ремонтной мастерской и Одри в лечебницу. Он кончает скорбью, картинами и аккордеонной музыкой, и сам знает, что иначе быть не может, что нужно обеспечить через миллион лет в разрушенных руинах парадиза