гериатрический пони фыркает и вольтижирует в коридоре аэродромного величия, нагишом, навьюченный херувимом. Нет уж в помине тех безудержных деревьев, что некогда вырывались из множества проемов в основании верхнего этажа, не осталось даже окаменевших пней, отчего тень становится скудным ресурсом, более редким, чем танзанит. Внушающий трепет простор сверхнеба теперь не укрощен ни торчащим сучком, ни шипом и кажется пораженным какой-то слабо-зеленой примесью. По версии Мэй, это может быть обусловлено изменившимся атмосферным составом планеты ввиду отсутствия воды и биологии – как следствие, варьирующиеся волны солнечного света рассеиваются по-разному. Старик с полными щеками, набитыми сочным призрачным грибком, которыми заботливая наездница на протяжении абсурдного сафари снабжает его, точно кусками сахара, не может не согласиться. Лиги дня – разбавленный перидотовый суп, не скрашенный ни тучкой, ни крутоном, тогда как лиги ночи яснее сосульки и лопаются от схематичных звезд, развернувшихся комет. Гранулярное крошево изничтоженных лесов под ногами в конце концов идет на убыль, и отмахивающая эпохи парочка с изумлением обнаруживает, что под ковром органического сора больше не видно сосновых досок Души. После какой-то незамеченной линии демаркации оставленных позади обледенелого или заросшего тысячелетия струганые доски заменились или каким-то образом превратились в шершавую и неровную скалу, двухкилометровый широкий утес из известняка случайного состава, в котором кремень и твердый мел уходят на такую безжизненную глубину, где выживают только астрофизика и геология. Пограничные стены пассажа теперь стали гладкими пирогенными завалами разжижающегося сонного материала, хотя по-прежнему достаточно высокими, чтобы с успехом маскировать те расплющенные остатки Второго Боро, что еще бытуют за далекими краями полосы. Выступая, словно мумифицированный фламинго, Снежок осмотрительно лавирует вокруг многочисленных отверстий неправильных форм, перфорирующих грубое минеральное покрытие бывшего бульвара. В отсутствие одушевленных существ с самоцветными формами, ранее характерными для нижней реальности при наблюдении с возвышенного положения, теперь дыры единообразно выглядывают на безжизненные лоскуты голой пустыни. Ничто не движется, ничто не дышит – чердаки наконец обогнали дыхание. Двоица следует через коричневатые рассветы, зеленые дни, кроваво-оранжевые заходы и широкие ониксовые полосы, осиянные серпом луны, сложенным из восьми пересекающихся полумесяцев, – серебряный шар в технике сквозной резьбы. Углубляясь в нежилые века, они коротают путь выдуманными на ходу играми – составляют списки того, чего больше нет, вроде сознания, боли или воды. Когда устают от этого начинания, приступают к перечню еще сохранившихся феноменов, таких как периодическая таблица, некоторые анаэробные виды бактерий и гравитация. Второй ряд хотя и обширен, но исчерпывается легче первого и потому не может тешить разум долго. Если их истомляет бессрочное странствие или неотпускающее ощущение конца, то они спят на голом камне под гиперболическим зодиаком – обнаженный мужчина раскидывается, как просыпанный хворост, как незажженный костер, подле почти пустой мошны из волчьих мехов, в которой по его настоянию дремлет маленькая умница. Проснувшись и двигаясь через отстой ночи завтракать на горящей сепии перекрасившейся зари, они почти кажутся бронзовыми статуями, символизирующими старый год, который несет новый. Когда от растительности остаются только воспоминания, а сами воспоминания забываются, обзору Мэй и Снежка вдоль коридора больше ничто не препятствует. Их обостренные смертью окулярные способности предлагают невозбранную перспективу вековечного холла, прямого и не подверженного влиянию курватуры земного мира внизу. И все же, топая по пешеходным векам, оба отмечают неспособность видеть за определенной точкой великого проспекта. Они полагают, что это либо намекает на противоречивый изгиб в точности геометрии прямой как стрела авеню, либо же воплощает закругленную форму самого континуума, а зрение оспорено препоной в виде горбатого мениска пространства-времени. Далее по дороге сводчатые небеса исчерчены многоцветными прожилками тьмы или дня, а ширина этих полос спрессовывается с приближением к удручающе удаленному горизонту. Ссохшийся Атлас непреклонен в своем намерении, влача светловолосую обузу через бесплодные минуты и опустошенные часы, на ходу сводя на нет так и оставшийся без объяснения резерв Бедламских Дженни. Когда Мэй рапортует о двух отчетливых точках на дальнем расстоянии, ее дедушка сперва склонен к скептицизму, но впоследствии подвергает позицию пересмотру вслед за буквальным прошествием еще нескольких недель, когда исчезающе крохотные пятнышки распухают и оказываются мужчиной и женщиной в модной одежде 1920-х, по-своему более разительных, чем любые дотоле встреченные супермуравьи или солнцеедные эрзац-люди. Анахронический дуэт врастает вдали в грубый камень, терпеливо наблюдая за неторопливым приближением незаурядной детки и бродяги во времени под ее седлом, и Снежок замечает, что безупречно одетая пара держится за руки. Из всех испустивших дух вещей, перечислявшихся на пару с Мэй ранее, по романтике и сексу он скучает больше всего. Он вспоминает, как
