Читаем Иерусалим полностью

в день, когда приходит внук Томми в надежде на помощь с домашним заданием, тьма над улицей Форта кажется хотя бы в какой-то мере сыпучей. Смрад над террасой, думает Снежок, – столь же последствие его собственного настроения, сколь и работы мусоросжигательной башни на Банной улице – впрочем, одно напрямую связано с другим. Деструктор не более чем самый очевидный признак хищного процесса, пожирающего квартал в десятилетие после окончания Мировой войны. Прежние сносы оставили на косых дорогах околотков шокирующую пустоту – белые от цементной пыли области на внутренней карте Снежка, в последнее время тревожным образом испятнанной провалами, на которых он ловит свою память. Ему давно перевалило за шестьдесят, и даже без навыков счета, на которые так полагается его двенадцатилетний потомок, он неплохо представляет, чему это равняется. Ближе к завершению его ум заходит за разум, начинает что-то забывать, что-то выдумывать. Остается еще четыре-пять лет, если повезет, – хотя к тому времени он уже может до этого не досчитать. Смерть, конечно, не ввергает его в уныние; всего лишь очередная знакомая остановка на маршруте. Он все это уже видел: бесконечный коридор и содрогающийся старик с – чем это, краской? Краска на бороде, эти брызги цвета? Так или иначе, что-то в этом роде. Это его не заботит. Что его заботит, так это медленные темпы, с которыми на Банной улице пускают корни Деструктор и конец осмысленного мира. Носитель взыскательного образования Бедлама, Снежок ведает значение дымоходов, ведает о всепожирающей пустоте, потенциально заточенной в окружности каждой терракотовой оболочки. Большей частью катастрофа, опасается он, лежит не в материальной плоскости – буром дыхании, сгустившемся в пятнадцатиметровой кирпичной глотке мусоросжигателя, – но, вернее, в нематериальном пламени, распаляющемся беспрепятственно; невидимо. Символы и принципы станут той же волнующейся черной тучей, что и говно, корки бекона и женские тряпки-затычки. Сколько он ненавидит грязный грозовой вал, ныне омрачивший его район, его семью, его оборванный народ, столько же он не на шутку боится за все это при мыслях об их распотрошенном рае или их необитаемом банкротном будущем. Ведь он ему так дорог, его мир. За кадром Луиза в плывущих запахах кухни напевает что-то напоминающее «Пока моря не пересохнут», сомкнув оба огрубевших кулака на рукоятке ложки, чтобы пахтать комковатую и неподатливую смесь фруктового пирога. Его сконфуженный внук краснеет точно брюква, пытаясь скрыть гордость после комплимента о математических способностях, сноровистой смекалке в подспудных симметриях, заложенных в десяти простых цифрах. Снежок упивается каждым атомом дня до последнего, каждым прозрачным масляным пятнышком на бумаге, расстеленной на полированной локтями скатерти. Он не выносит мысли о том, что эта человеческая последовательность отправится в утиль и впоследствии в Деструктор, опустошится в испепеляющий костер избирательной английской памяти. Едва замечая, что делает, он посылает огрызок карандаша на вольные траектории орбит, скользит им по поверхности развернутой мясной упаковки и описывает два концентрических кругах – тороидные очертания, дуло дымовой трубы взгляду с высоты голубиного взора. Заполнив кольцо цифрами от нуля до девяти, где каждое число противолежит своему тайному зеркальному двойнику, он превращает круглое кольцо в периметр ненормального циферблата с символами в беспорядке, словно сам медиум времени резко стал незнакомым. Снежок начинает объяснять это присоседившемуся одиннадцатилетнему мальчику, но уже видит, как внимательная нахмуренность ребенка исподволь перерастает из концентрации в опасливую нервозность, страх и за себя, и за своего дедушку. По лицу Томми Снежок заключает, что, должно быть, кричит, хотя не помнит, чтобы повышал голос, да и знает, что останавливаться уже поздно. Под зимней чащобой волос мчатся по кругу идеи, опасно ускоряются до фуги, рассыпаются от столкновения. В его руках рисунок превращается из безалаберных часов в срез трубы, а потом в безжалостный отрицательный глиф растянутого нуля, так разожравшегося вакуумом, что выгибающиеся границы едва сдерживаются, чтобы не треснуть. Снежок в озлоблении сминает мясницкую бумагу в шар, с размаха отправляет в пылающий очаг, благо проницательно бдительная Луиза уже оставила выпечку, дабы объявить окончание урока математики, освободив растревоженного и настороженного внука, отправляя от греха подальше домой на улицу Форта, на слякоть и снег. Фашисты в Италии, новый мужик с большими усами в России, кто-то говорит, что все началось с великой грязной вспышки. Мечась, как бык, в хрупком коробке гостиной, он знает, что они правы, но еще сами не вникли, что их открытие говорит в применении ко времени. Первобытная детонация по-прежнему продолжается, она здесь, она сейчас, она все, она это. Мы все – взрыв, а все мысли и поступки – не более чем баллистика. Нет ни грехов, ни добродетелей, только капризы шрапнели. В неукротимом кружении Снежок замирает перед отражением в стекле над камином: старый мореход, бредящий и глядящий в ответ из необыкновенно расширенного пространства. Он разбивает зеркало пресс-папье. Все слишком напоминает неизбывное предощущение того, как