Читаем Иерусалим полностью

Наведя глаза на одну из точек поближе и держа в уме, что даже самые далекие были проемами площадью в несколько сотен квадратных футов, Майкл увидел, что тут и там через несколько прямоугольных отверстий вдали прорастали во сто крат увеличенные деревья. Всего он насчитал три – возможно, четыре, но эти очертания были далеко-далеко по бесконечной штольне аркады, так далеко, что это могло оказаться как дерево, так и столб поднимающегося дыма. Пара пышных великанов с преувеличенными ветвями и сучьями почти царапали стеклянную крышу на головокружительной вышине. Он видел, как с места на место вдоль необъятных торчащих стволов порхают пепельные хлопушки голубей – очевидно, не увеличившихся в размере подобно кронам, так что казались они не птицами, а жемчужно-серыми божьими коровками. Так малы они были в сравнении с исполинскими представителями флоры, где вили гнезда, что некоторые вполне удобно примостились в трещинах коры. Их воркование, усиленное и разнесенное необычной акустикой стеклянной крыши пассажа, выгибавшейся над головой, слышалось даже несмотря на разверстые расстояния, в виде этакого пернатого журчащего фона за шорохами поражающего воображение пространства. Наличие деревьев вкупе с масштабом всего окружения привело к тому, что Майкл даже не мог понять, в помещении он находится или на улице.

Поскольку он и так стоял, задрав глаза к вершинам листьев-одеял неизмеримых гигантов, Майкл решил рискнуть и еще раз опасливо глянуть одним глазком на неправдоподобный небосвод, высившийся над завитушками металлических конструкций и бутылочных стекол «Кока-Колы» – балдахином великого пассажа.

Все оказалось не так плохо, как он ожидал, к тому же стоило взглянуть раз, как уже было очень трудно отвести глаза. Цвет неба – по крайней мере, цвет над гигантским участком, где он очутился, – был более глубоким и драгоценно-лазурным, чем он мог себе вообразить. А дальше по великому залу, на самом пределе зрения Майкла, казалось, будто королевский синий цвет вспыхнул и расплавился в доменных оттенках, красных и золотистых. Майкл бросил взгляд через плечо, чтобы увидеть другое направление изумительного коридора, и понял, что в самых отдаленных окончаниях безграничное небо, проглядывающее через стеклянные панели потолка пассажа, – в огне. Как и синева над головой, горячие краски, полыхающие вдали, казались почти флуоресцентными в своем блеске, как бывает иногда с нереальными оттенками в фильмах. Однако, хотя каленые цвета небес и сами по себе приковывали взгляд, внимание Майкла захватили неземные фигуры, ползущие по этой панораме. Именно благодаря им оторваться от изучения представших глазам видов было практически невозможно.

Это были не облака, хотя и так же отличались разными размерами и были такими же грациозными и неторопливыми в движении. Они больше напоминали, подумалось ему, чертежи облаков, сделанные чей-то опытной рукой. Во-первых, было видно только их бледно-серебристые графитовые линии, но не контуры. А во-вторых, все эти линии были прямыми. Словно какому-то гениальному геометру доверили задачу изобразить все складки и изгибы небесных странников, чтобы образ каждого облака состоял из миллиона миниатюрных граней. В результате они больше напоминали беспечно смятые клочки бумаги, хотя такой бумаги, сквозь которую виднелись все ребра и углы сложной внутренней структуры. Также это означало, что между изощренным и призрачным плетением плывущих схем брезжили жаркие краски небес на заднем плане.

Не считая их величественного дрейфа по-над километровой лентой небесной сини, представавшей его глазам над крышей пассажа, он заметил и то, что фигуры во время своего пути по небу медленно двигались и коверкались сами по себе, подобно настоящим облакам. Только вместо вальяжных и мягких языков пара движение здесь снова больше заимствовало от хрустящей кальки, постепенно разворачивающейся из тугого комка в плетеной корзине для бумаг. Граненые выступы переползали и потрескивали, пока громоздкие груды погодных чертежей лениво распаковывались, и было что-то зачаровывающее его взгляд в движении внутренних линий и углов, хоть он и с трудом мог сказать, что именно.

Это немного напоминало то, как если взять бумажный куб, но смотреть на него с торца, чтобы видеть не куб с гранями, а один только плоский квадрат. Затем, если слегка повернуть куб или сменить точку зрения, в глаза бросится его истинная глубина, и вот тогда понимаешь, что смотришь на объемную фигуру, а не просто вырезку.