Читаем Иерусалим полностью

– Я знаю, те все в диковение, но ты ищо с лихвой успеешь все обойти и повидать виды. Когда вернешься, тут все будет так же. Вечность-четверечность никуда не денется.

Он более-менее понял, что она имела в виду, но все же хотел изучить эту новую территорию как можно лучше. Не такое уж неразумное желание, и он решил рискнуть дальнейшим раздражением его увешанной трупиками компаньонки и задать вполне естественные вопросы для скончавшегося мальчика в его положении.

– Если в продольных рядах только одна наша гостиная, то что в поперечных?

Он показал маленькой ручкой, торчащей из слишком свободного клетчатого рукава, на обрамленный бассейн, что они миновали. Вложенные прямоугольники в этом ряду казались сделанными не из дерева, но из белой штукатурки, по крайней мере бо ́льшая часть трех из четырех сторон, а остальное составляли синие облицовочные кирпичи. Девочка без интереса кивнула налево, на ближайшую нишу, пока они шли по километровой авеню между водоемами к беспорядочному бардаку бока аркады.

– Сам глянь, ток долго не канителься.

Он с удвоенной скоростью засеменил к приподнятой стенке десятиметрового чана, чтобы убедить ее, что не канителится, и заглянул через край. Он не сразу сообразил, на что именно смотрит, но наконец понял: перед ним раскинулся расширенный вид на верхний этаж дома 17 по дороге Святого Андрея или, во всяком случае, заднюю секцию дома. Облупившееся крашеное дерево, окаймлявшее топографию гостиной, сменилось на штукатурные ступени, выстеленные узорчатыми обоями, – но только на двух сторонах многоярусного периметра фигуры и кусочке третьей. Это объяснялось тем, что бо ́льшую часть открытого сверху пространства, заключенного в раме, занимали расставленные в виде большой буквы «Г» спальни, лестничная клетка и часть галереи над лестницей. Вертикальную черточку «Г» образовывала спальня Майкла и Альмы, с захватом верхней части ступенек и площадки, видных на противоположном от него конце в основании «Г», где они соприкасались с горизонтальной черточкой – комнатой их бабули. Вот эта домашняя часть квадратной области, содержавшейся в раме, и обусловила рамку из обоев и штукатурки с двух сторон, тогда как остатки занимал вид прямо с высоты водосточных труб на одну половину их заднего двора. До Майкла дошло, что синеватые камни, теснящиеся на верхнем правом углу бассейна, были увеличенными версиями камней, венчавших садовую стену.

В сцене под ногами не виднелось никаких кружевных ползучих самоцветов, которые, как теперь знал Майкл, были его семьей, – ни наверху, в пустых спальнях, ни внизу, на дворе. Зато он все же увидел деревянный стул, на котором мама сидела с ним до того, как он подавился. Должно быть, подумал он, это несколько мгновений спустя после того, как все бросились внутрь со двора и думать забыли о стуле. Вся человеческая активность происходила на кухне и в гостиной – в сцене, которую он только что лицезрел, с рыдающей сестрицей и присматривающей за ней бабулей, – так что здесь спальни оказались пусты. Единственное живое, что мерцало в кристаллизованном объемном панно, – чудесная радужная колонна, как будто сделанная из искусных дамских вееров. Она словно погружалась в чистейшую подливу времени в месте на поверхности у самого края крыши, а затем описывала такую элегантную траекторию в дальние глубины сада, что захватывало дух. Он вдруг понял, что это, похоже, голубь, двигающиеся крылья которого превратили птицу в изящное стеклянное украшение.

Зная, что если не будет осторожен, то того и гляди начнет канителиться, Майкл отвернулся от зачарованного натюрморта, пусть и нехотя, и поторопился воссоединиться с девочкой. Главная беда этого места, думал Майкл, – здесь не было ничего, что бы его ни завораживало. Даже мельчайшие пустяки так и манили очарованно потаращиться на них. Что там, даже обычные сосновые доски, по которым он идет, стоит на них взглянуть, наверняка…

…наверняка увлекут его в текучую карту приливов, целую вселенную волокон с почти невидимыми бороздками, что расплываются от ока бури – древесных узлов – в павлинье оперенье, в одеревеневший пульс магнитного поля. Гравированные сердца ураганов, раздающиеся наружу концентрическими окружностями вегетативной силы; случайные скалящиеся лики безумных разложившихся бабуинов, запечатленные в дереве; трилобитовые пятна с лапками, что расходятся изотермами. Сладковатый и отцовский аромат опилок совершенно ошеломит атмосферой честного труда, погрузит в долгие безмолвные истории сырых лесов и времени, которое измеряется мхом, стоит ему только взглянуть под запинающиеся тапочки и…