Читаем Иди со мной полностью

У дедушки и бабушки раззвонился телефон, но в трубке никто не говорил; а в подвале расплавилось стекло в окошке. Никто не знал, как такое может произойти, и тот мужик с кроликами обвинил деда, будто бы тот специально уничтожил окно паяльной лампой. Дедушка спросил, хочет ли тот получить по роже, и на этом все и закончилось.

Впрочем, оконные стекла плавились по всей Гдыне. Народ связывал это с треугольником, который завис на небе. Сама мама понятия не имеет, что это был за треугольник. Но нашлись такие, которые его видели. Он высоко завис над улицей 10 февраля, недвижимый и сияющий золотом. Бабки внизу под ним стояли на морозе на коленях с четками.

- Когда глядишь против солнца, то иногда видишь всякие глупости, - прибавляет мама. – А вот со звездой дело другое, она была настоящей, сама видела, потому и знаю.

Бабушка увидала ее, возвращаясь с ночной смены. Разбудила всю семью. Дед выскочил во двор в пальто, наброшенном на пижаму, за ним сильно взволнованная мама.

Ночь была ясной. На небе висела серебристая, словно раскаленный камень, слезка. От нее нельзя было оторвать глаз. Бабуля рассуждала вслух, а не глядят ли они на одно из тех диких небесных тел, которые сорвались с привязи и теперь мчатся через бескрайний космос. Стоящий рядом дед топал ногами от холода.

Он был из тех, кто глядят себе под ноги и предпочитают не задирать голову.

- Ты что, все звезды на небе пересчитала? – спросил он у бабушки. – А если нет, то откуда ты знаешь, что прошляпила именно эту одну?

О ссоре

Мои родные постоянно ссорились и мирились. Мать утверждает, что ссоры – дело хорошее и здоровое. Человек сбрасывает бремя с печенки, и ему сразу же делается лучше. Наши эмоции бывают больше, чем мы сами. Интересно, потому что с мамой мы жили в согласии, за одним только исключением.

Когда я закончил среднюю школу, мать надумала, что я пойду в лицей имени Военно-морского Флота. Хорошее учебное заведение. Потом будет легче поступить в институт. Она никогда не высказала этого прямо, но ей хотелось, чтобы я тоже стал дантистом и унаследовал ее кабинет.

Я же ответил на это, что иду в ПТУ на улице Морской на повара и что решения своего не поменяю. Она уставилась на меня, словно в зеркало.

Вообще-то я ожидал чего-то в стиле: "Понятно, сынок, делай так, как считаешь нужным". Мама была самым открытым человеком из всех, кого я знал.

Она же только глянула на меня теми своими змеиными глазами и лишь бросила:

- Никогда в жизни.

Я пытался ее переубедить, но она уперлась на своем, что в училище я загублю себя, а ведь мне следует побороть все вызовы, которые ставит передо мной мой собственный потенциал. И что нихрена я не добьюсь, до самой пенсии поджаривая рыбу для туристов. При этом напомнила, сколько мне лет. В свои четырнадцать ты еще не станешь принимать решения о собственном будущем, именно так и сказала.

- А что, будет лучше, когда кто-то будет решать за меня?

На это я услышал, что пока что я дурачок, и пройдет какое-то время, пока научусь жизни.

Возможно, что я нихрена не знаю о жизни, зато знаю свою единственную мечту. Именно так и заявил. Я хочу готовить. Ни о чем другом не думаю, только про пиццу и шашлыки с грудинкой. Кстати, пиццу тогда мало кто делал.

Мама резюмировала:

- А тебе лишь бы жрать.

Под конец заявила, чтобы я шел в нормальный лицей, а кушать можно готовить и после уроков, раз мне так это важно, она купит приличные кастрюли.

На это я посоветовал ей поцеловать меня в жопу.

Она сорвалась со стула, чтобы дать мне по роже, и застыла с поднятой рукой. Я же стоял жестко, ввинтив ноги в пол. Сын против матери. Ссора завершилась. Документы я подал на Морскую. И меня приняли.

Именно мама добавила мне на "Фернандо"; так я хотел собрать сам, но не справился.

На открытие она влетела в зеленом платье и в огромной шляпе. Антрекот рубала так, что сережки тряслись. Мама посетила служебные помещения, осмотрела холодильники, краны, столы, огромный бак с томатным супом и доску с приколотыми первыми заказами, под конец ее занесло на склад, откуда она вынесла бутылку вина. Мы чокнулись. И я услышал:

- Дастин, ты был прав, а я была дурой.

Что же касается отца, то чаще всего она бесилась, вспоминая его сапоги, о чем я еще напишу; но еще ее раздражало то, как он гасил окурки. Нормальный человек попросту давит бычок, а он должен был делать по-своему.

Вначале он выдавливал жар в пепельницу. Рядом стряхивал оставшийся табак. И наконец откладывал обгоревший бумажный мундштук. Все это он делал крайне медленно. Мама только водила глазами и старалась не обращать внимание. Еще злилась, когда отец уезжал в Ленинград или долго оставался на судне.

Той ночью, когда американец свалился с неба, они ужасно поссорились.

Заместитель вызвонил старика в "Гранд Отеле". Папа сообщил маме, что должен вернуться на корабль, потому что радар сошел с ума и показывает самолеты, шастающие в самых различных направлениях. Мама не поверила и посчитала будто бы она отцу просто надоела. Назвала его эгоистичным мопсом, который относится к ней, как к вещи.

- Вещи не визжат, - парировал мой старик.