Читаем Иди со мной полностью

Там встречаю запыхавшуюся Клару. Снова хочу ее обнять. Она отступает, отрицательно мотает головой, она считает, будто это моя вина, я так не думаю, просто мне хочется, чтобы мой сын вернулся.

И сын действительно возвращается.

Я сразу же узнаю его, когда он быстрым шагом направляется к дому.

А еще человека, который его привел.

О мешке с костями

Олаф идет мелким, неуверенным шагом.

На его плече лежит тяжелая рука того русского, что приходил в "Фернандо".

Мужик марширует уверенным шагом, у него обвисшая, широкая рожа, седые волосы блестят от дождя. Страх за ребенка отбирает у меня способность двигаться. Клара кричит. Русак убирает руку, освобожденный Олаф мчит к нам и прижимается к Кларе.

Та спрашивает, где он был, что произошло. Олаф лишь закусывает губу, на его штанах вырастает темное пятно от мочи.

Переношу взгляд на русского. Иду в его направлении. Думаю исключительно об одном.

Тип стоит спокойно, даже не согнул колени, только выдвинул левую ногу вперед, что, конечно же, ничего не значит, потому что я управлюсь с ним без труда, это же старикан, ничего больше.

За миг перед нанесением удара вспоминаю, что откуда-то мне эта рожа знакома, в особенности глаза, крупные, глубоко посаженные, словно бы их силой запихнули под густые брови, разделенные мясистым носярой; ну где же еще я видел этого типа, не только же в "Фернандо", он кажется мне волнующе знакомым, в особенности, как он стоит и ожидает, когда я ему прихуярю.

Дохожу до него на полной заебе, провожу прямой левой и намереваюсь поправить круком правой, только этого не происходит, потому что русак плавненько, будто на коньках, отодвигается, мой удар попадает в пустоту, а этот старикан с холодными, знакомыми глазами тянет меня за руку, так что я лечу лицом на землю.

Лежу, прежде чем до меня доходит, в чем тут дело; пытаюсь подняться, ведь я же справлюсь, этот хер взял неожиданностью, ничего больше.

Получаю пинок в голову. Клара кричит.

Мужик вонзает мне колено в спину, хватает за волосы, шурует моей щекой по асфальту, поднимает и дышит мне в лицо, словно бы пытается выразить какую-то ужасную для меня мысль, но ничего не говорит.

Я пытаюсь его достать, слабо бью его по торсу и по ушам, я совершенно беспомощен, ненавижу беспомощность, пялюсь в эти глаза, я знаю их, со стопроцентной уверенностью уже видел их, вот только где и когда?

Он бросает меня, словно мешок костей, и уходит. Мне кажется, он даже посвистывает.

Клара собирает меня с тротуара.

О моем отце

Я считаю, что вызов полиции – это идиотская идея, только Клара знает лучше.

В отделении стены выкрашены в темно-оранжевый цвет; решетки в окнах выкрашены белой краской, шкафы и письменные столы из девяностых годов; за одним из них сидит какой-то младший аспирант и неспешно клацает мои показания на тяжелом ноутбуке.

Я пропускаю отца, Едунова, пришельцев и все остальное, упоминаю только, что тот русский появился в нашем ресторане с флешкой, забитой фотографиями сына; я не знаю, кто это такой и зачем он пришел, сама раковая опухоль позавидовала бы моей лжи.

Разбитая рожа саднит, дергают швы, наложенные медсестрой.

Олаф проводит час с полицейским психологом, он играется в кубики, составляет схемы из картонок, на которых какие-то улыбающиеся люди в длинных пальто, но ничего не говорит.

Дома спрашивает, может нам заказать пиццу и врубает какое-то приложение, через минуту слышу, как он что-то кричит коллегам в наушниках. Дремлющая в детях сила удивительна. Клара сует в стиральную машину его обоссанные штаны и спрашивает, куда это я выхожу.

К матери, наверняка же понятно. Я должен знать, как там идет операция.

И как раз в этот неприятный момент ведется разговор о моей глупости. Сам я навлек несчастье на жену и сына, а теперь смываюсь. Оставляю их после всего случившегося.

- Ведь есть же телефоны, Дастин. Позвони в больницу, тебе дадут сведения. А помимо того, тебя и так не впустят к Хелене, - очень спокойно говорит моя жена и хлопает дверцей стиралки.

Объясняю, что бегу не в пивную и к дружкам, потому что дружков у меня нет, я выбрал семью, а сейчас желаю посетить мать, любой хороший сын сделал бы так же. А кроме того, все ведь закончилось хорошо. Олаф вернулся, самое большее, его не было пару часов, сейчас же он играет и ржет.

Надеваю туфли, Клара блокирует собой дверь, я отодвигаю ее, но она снова лезет в пространство перед дверью, и тогда я, совершенно зря, поднимаю сжатый кулак, замахиваюсь и задерживаю руку перед ее изумленным лицом. Не, я не бью ее, никогда бы подобного не сделал, опускаю руку и вновь перемещаю жену, высвобождая себе проход. Ее крик слышен даже в лифте.

Такси, дождь, собачий скулеж в желудке.

Я все это исправлю.

В больнице врач не хочет меня впустить, говорит, что операция прошла как следует, теперь матери нужен покой, опять же, а не слишком ли мы пересаливаем с визитами? Это его последнее замечание я пропускаю мимо ушей, что вскоре окажется ошибкой.