Читаем Иди со мной полностью

Теплой августовской ночью вернулся старик.

Он прошел в спальню в своем черном мундире и с моряцким мешком, переброшенным через плечо; выглядел он точно так же, как в "Стильной". Улыбка доброго бандита. Веселые глаза. Волосы блестят от бриллиантина.

Мама бросилась ему в объятия, она чувствовала запах папирос, коньяка и одеколона-"пшемыславки", который она купила еще в Гдыне.

Она присела на краешке кровати. Отец встал за ней, схватил пучок волос у их основания и начал расчесывать пряди очень медленными, ласковыми движениями. Отец гладил мать по щекам и шее. Ладони у него были чувствительные и очень ласковые. Мать ничему не удивлялась и ни о чем не спрашивала.

Запах "пшемыславки" исчез, дыхание отца ускорилось, ладонь на щеке сделалась чужой и багровой

- Русская курва. Перед каждым ноги расставит. Русская курва и убийца.

У нее за спиной стоял Платон.

Рано утром мать отменила прием всем пациентам и поехала в Вашингтон, под Фирму.

Вовнутрь ее не впустили. Она встала перед воротами. Лил дождь, там вечно идет дождь.

Мужчины в костюмах перепрыгивали лужи, у них были блестящие туфли, они носили бакенбарды и курили сигареты, а мама останавливала каждого и спрашивала: где мой муж?

Кое-кто старика даже вспоминал, но никто не знал, что с ним творится сейчас.

Эти крутые мужчины опускали головы, выполняли странные, почти что магические жесты и ускоряли шаг, лишь бы подальше от маленькой, промокшей от дождя женщины на последних неделях беременности,.

Она же никого не хватала, ни за кем не шла. Только повторяла:

- Где мой муж? Скажите, где мой муж?

Русская курва, которая никому не нужна, которой никто не ответит.

Поначалу к ней выслали швейцара. Тот был очень мил, попросил, чтобы она уже ушла. Мать ответила, что сделает это, как только получит ответ на свой вопрос. Она же никому не делает вреда, просто стоит на дожде, это же свободная страна

В конце концов, пришел Блейк. Он попросил, чтобы мать пошла с ним в машину. Якобы, хрен моржовый, он очень тронут, хотел помочь, так что мать ему посоветовала сказать, наконец-то, правду, а если он ее не знает, пускай станет рядом с ней под проливным дождем и спрашивает про Колю.

Добрый, архихрабрый Блейк смылся в здание, мама дождалась до заката. Дома она приняла долгую ванну. Но глаз не сомкнула. Утром она вновь поехала под Фирму.

Мама мало что помнить из тех дней.

Кто-то толкал ее, кто-то спросил, что ей нужно, швейцар принес паршивого кофе и просил, чтобы она об этом никому не говорила. Она отражалась в лужах, вся нервная и плоская. Ей казалось, что такая она и есть. Она чувствовала, что тело ее сжимается и собирается вокруг живота, а кожа сохнет на костях. Где находится мой муж?

Русская курва, которую никто уже не желает, тебе никто не ответит.

Блейк появился снова, попросил, чтобы она села с ним в машину. Мать отказалась. У нее отобрали все: мужа, молодость, надежду. Блейк настаивал. Обещал, что дома сообщит ей нечто важное.

Он принес одеяло, вытер ей ноги и ладони, разместил на заднем сидении. Мать издевалась над ним. Во время езды ей казалось, что они снова плывут в Швецию. Двигатель знакомо стучал: верх, низ, три секунды, и снова. Стук перешел в говор гостиничных гостей. Стучали двери, бегали дети, смеялись любовники.

Они была ни в лодке, ни в автомобиле, ехала на лифте; мать узнавала даже касание кожаного дивана, стонали стальные тросы, пианино играло Шопена. Проснулась она уже возле дома.

Они уселись на кухне, а весь мир был то резким, то размытым.

Блейк положил перед мамой листок и сказал, что оставляет с этим ее одну, сам он ото всего откажется.

На листочке был адрес в Роквилле, по которому проживал Едунов.

О моем имени (2)

Мне всегда хотелось знать, почему меня зовут Дастином.

Когда я был моложе, то объяснял это различными путями, в частности, таким вот: мать меня ненавидит, своим существованием я разрушил ее жизнь, вот она и припечатала мне имя словно клеймо.

Клара, когда я ей представился, чуяла издевку, даже подозревала, что у меня есть еще одна девушка, вот я и пользуюсь таким странным именем.

С недавнего времени, когда я начал записывать всю эту историю, то предчувствовал какую-то истинную тайну, некий искусный секрет. Мое имя, тот самый катализатор издевок и бешенства, должно было представлять часть большего целого, шпионский фрагмент головоломки, остроумную частичку более серьезного творения. Его породило сопротивление матери и отцовская хитрость.

Поначалу мама не осознавала, что беременна, сама себе объясняла, что просто спутала дни. Врач вывел ее из заблуждений, показав на новехоньком аппарате УЗИ нечто, что должно было стать мною.

Сбитая с толку мама, более, чем мной, интересовалась, как действует эта новая технология и допытывалась даже о ее пригодности использования в стоматологии.

- Ко мне вернулось хорошее настроение, пускай и ненадолго, - вспоминает она, уже с обритой головой, в палате, где мы ожидаем операции.