Читаем Иди со мной полностью

Для начала: мамины вещи, нужно освободить палату. Выбрасываю станиолевые обертки от шоколада, упаковки от рафэлло и желейных конфет с фруктовой начинкой, в последние дни мать объедалась сладостями. Из кармана халата вынимаю курево и перекладываю сигареты в свою пачку. Под кроватью ожидает кожаная сумка, загружаю туда пижамы, туфли, халат, брюки белье, косметичку и компьютер, только плащ уже не помещается, хотя я его запихиваю, дожимаю коленом, сейчас молния разойдется, наконец сумку закрываю, плащ ложу сверху, после чего до меня доходит, что все эти вещи никогда уже не будут нужны.

Соки в пакетиках, печенье, слабогазированную воду ставлю на краю шкафчика, пускай кто-нибудь заберет себе; в конце концов, спрашиваю соседку, ту вторую пациентку, не желает ли она чего-то взять. Она отказывает. Да, дурацкая ситуация, я пытался впиндюрить ей последнюю еду покойницы.

- Вот тот ваш кузен или кто он там, такой неприятный человек, зачем он вообще приходил? – спрашивает соседка и прибавляет. – Ваша мама, по-моему, его боялась.

Вспоминаю: врач упоминал, что мы пересаливаем с посещениями; тогда на это у меня не хватило ума, допытываюсь теперь, что за тип, как он представился, чего хотел и так далее, получаю ответ, которого и следовало ожидать: мужчина, уже после шестидесяти, ухоженный, так что может даже чуточку старший, в кожаной куртке, двигался будто солдат.

- Он посидел буквально минутку, о чем они разговаривали, я не слышала. Он ушел, и не прошло пары часов, а она умерла. Им не следовало его сюда впускать, не следовало.

О холодильнике

Над улицей Швентояньской висят троллейбусные провода и крепнет небо; на другой стороне улицы блестит стеклянный театр, новое здание, в котором помещается центр городской информации и совершенно недавно открытое кафе, в котором подают завтраки. Справа белеет колокольня костёла – никого и ничего, только такси летит через лужи, я выкуриваю сигарету и открываю "Фернандо".

Выбрасываю окурок, ожидаю, когда дым разойдется, и только после этого вхожу.

Клара не успела поменять замки, и наверняка этого не сделает, что не имеет ни малейшего значения, я прощаюсь с этим местом по совершенно другой причине.

Внутри стоит слабый запах моющего средства и пережженного жира.

Присматриваюсь к нашим столикам с деревянными столешницами и с черными, стальными ножками; мы по дешевке тащили их из Эльблонга, потому что там обанкротилась забегаловка с тайской жратвой, и те не знали, что делать с мебелью; мы арендовали доставочный фиат, перевязали эти столы ремнями, и все равно, они бились друг о друга, я опасался, что при торможении такой стол может вляпаться в кабину, а ехал я резко, машина была арендована до определенного времени.

Меня приветствует наша стена из натурального, красного кирпича, когда-нибудь кирпич обвалится, Клара хотела клинкерную плитку, я настоял на своем, и правильно, жаль, что сейчас такой стенки уже не найдешь, я же сначала очистил эту стенку, сначала проволочной щеткой, потом кругами наждачной бумаги на дрели, тщательно протер влажной тряпкой, а когда стенка высохла, наложил раствор и пропитку.

С бычьей головой, что висит на этой стене, была другая история, потому что Клара примчалась ко мне, что в антикварном магазине на улице Костки Наперского ожидает как раз такая бычья башка, буйволовый череп, увенчанный импозантными рогами, очищенный и приятный на вид. За это чудо хотели две косые, на что я заявил, что – нет, ну откуда, мы уже вышли из бюджета, и мне придется клепать гамбурасы до конца света, чтобы выплатить долги, а Клара сказала, как она это умеет, что раз на это дело пошло столько бабок, эту прекрасную и катастрофическую мечту, то эти две штуки никакой разницы уже не сделают; так что теперь мы имеем эту восхитительную башку, которая так величественно висит.

Относительно же стрелки возле черепа, чтобы была разница, мы ужасно поссорились, наверняка тоже потому, что оба летели из последних сил, на последней прямой мы уже осточертели друг другу, нам осточертела эта задумка, а пока что Клара придумала эту большую, светящуюся желтым цветом стрелку, нацеленную в бар. Я отказал, мне хотелось, чтобы кирпичная стена была пустой, только лишь с бычьей башкой посредине.

Я злился, потому как нахрена эта стрелка, раз бар всего лишь в двух метрах; или, если бы здесь стоял целый бык, живой и с колечком в носу, она тоже влепила бы на эти замечательные красные кирпичи ослепительную неоновую надпись "это бык"?

Клара ответила, что люди невообразимо глупы, они тупые, словно сибирские валенки, словно именно эти кирпичи, посему они и не заметят бара, и будут крутиться по заведению как ослепленные вороны, тем более, если нахренячатся еще до обеда, что у нас ведь случается.

Перед такой истиной необходимо опуститься на колени, и теперь стрелка сияет в окутанном темнотой зале.

Иду за стойку бара, проверяю чистоту верхом ладони, захожу в подсобные помещения, в кухню и, по-моему, мне себя жалко. Я чувствую себя словно король, находящийся с визитом на утраченных землях после проигранной войны.