К тому моменту, когда Кирилл оказался дома, часы показывали четверть пятого. Спать оставалось всего ничего. Осторожно прокравшись в квартиру, Кирилл тихо разделся в прихожей и спрятал в сейф пистолет, чтобы утром сын не добрался до оружия. Из спальни доносилось легкое похрапывание. Ольга спала крепким сном. Кирилл почувствовал волчий голод и прошел на кухню с твердым намерением разорить холодильник.

Но там, в темноте, на подоконнике сидела Женька, курила и аккуратно выпускала дым в приоткрытую створку.

— Поздно домой возвращаетесь, майор! — прошептала она.

Кирилл закрыл дверь и включил свет. Женька прищурилась и часто заморгала, а затем затушила окурок в пепельнице и слезла с подоконника.

— Чего не спишь? — спросил Миронов.

Не дожидаясь ответа, он открыл холодильник. Зацепил пальцами скользкий голубец из кастрюльки и с жадностью откусил. Холодный сок потек по подбородку. Миронов вытер его полотенцем, на котором проступили жирные бурые пятна.

Женя покосилась на полотенце и брезгливо скривилась.

— Как можно есть голубцы холодными? Трудно разогреть?

— Ты специально уселась здесь, чтобы мораль читать? — осведомился майор, но переложил два голубца в тарелку и затолкал ее в микроволновку. — Даже сном пожертвовала? С чего вдруг?

— С того, что совесть грызет! Просто поедом ест! — невесело сообщила Женя, затем включила электрочайник и достала лимон из холодильника.

— Ты опять у Никитки была?

— Была! — сухо и коротко ответила Женя.

Запиликала микроволновка. Кирилл достал тарелку, устроился за столом и сумрачно посмотрел на Ольгину племянницу:

— Прости меня, конечно, но когда возвращаешься на историческую родину?

— Я вас стесняю?

Кирилл поморщился.

— Женя, если надо, живи, сколько хочешь! Только ты Шмелеву, как я понял, правду говорить не собираешься? Или все-таки сказала?

— Не сказала! — вздохнула Женя. — Но и он не спросил!

— И не спросит! — вспыхнул Кирилл. — А ты будешь и дальше морочить ему голову? Ведь знаешь, что ничего у вас не выйдет!

— Почему не выйдет? — с вызовом поинтересовалась Женя. — Может быть, я захочу с ним остаться. Навсегда! Или ты против?

— Оставайся! В том случае, если он предложит тебе остаться! Только не в моей квартире! Не хватало мне ваших семейных драм на собственной кухне!

Чайник вскипел и выключился. Оба вздрогнули от щелчка.

Женя взяла чайную чашку, задумчиво повертела ее в руках и вернула в шкафчик.

— Ты прав! Я должна знать, что он скажет, прежде чем строить планы!

— Ничего хорошего он не скажет! — буркнул Кирилл. — Потому что по жизни у него две стороны — черная и белая. И балансировать между ними не получится!

— Кто сказал, что не получится? — воскликнула Женя. — Я — молодая! Я жить хочу и любить! Я не собираюсь остаток дней… Остаток дней… Господи, ты слышишь, как это звучит! Доживать! Мириться, терпеть и знать, что могла бы стать счастливой!

Кирилл торопливо шикнул на нее, но поздно. В дверях, как привидение, возникла Ольга в ночной рубашке и, прикрывая глаза от света, прошипела:

— Чего разорались? Ребенка разбудите! А ну, марш по постелям!

Женя вздохнула и вышла. Ольга проводила ее взглядом.

— Сумасшедший дом какой-то! — проворчала она и обратила сердитый взгляд на мужа. — Миронов, иди спать, наконец! Ночью жрать вредно!

— Утро уже!

— Ой, не умничай! — скривилась жена и отвесила ему легкий подзатыльник. — Спать, я сказала!

— Слушаюсь! — Кирилл торопливо прожевал голубец, вытер губы и руки салфеткой и, выключив свет, направился вслед за супругой в спальню.

Глава 36

Миронов приехал на службу ровно к половине девятого и сразу наткнулся взглядом на небольшую толпу с бумажными плакатами, которая топталась и ежилась от холода напротив здания ГУВД. Среди темных фигур, словно жарок, выделялось оранжевое пальто Веры Гавриловой. Завидев, что майор вышел из машины, она вытянула руку вперед и истошно завопила:

— Вот он!

Несколько журналистов тут же ощетинились микрофонами, камерами, диктофонами и ринулись через дорогу к Миронову. Десяток пожилых теток в пуховиках мигом подняли плакаты с наскоро намалеванными лозунгами: «Свободу Владимиру Кречинскому!»; «Нет полицейскому беспределу!» и почему-то «К ответу хапуг и воров!». Кирилл оставил машину на стоянке и с равнодушным видом прошел сквозь жидкую стайку журналистов. На плакаты он, казалось, вовсе не обратил внимания.

Тогда Вера бросилась наперерез.

— Мы требуем освобождения художника Кречинского! — вскричала она не своим голосом и попыталась загородить дорогу.

Кирилл, не глядя, отстранил ее рукой. Вера попятилась, поскользнулась и завалилась на спину.

Стараясь подняться, она скребла пальцами ледяную корку на асфальте и голосила так, что звон стоял в ушах.

— Он меня ударил! Вы видели? Он меня ударил! Вы все свидетели!

Кирилл развернулся, подал ей руку, рывком поставил на ноги и обратился уже к пикетчикам.

— Значит, так, граждане! — произнес он со стальными интонациями в голосе. — На каком основании бузим?

— Мы выражаем протест! — задыхаясь, ответила Вера. — Мы требуем освобождения Владимира Кречинского!