Читаем Ярость полностью

Он замолчал, потому что спикер палаты депутатов призвал к тишине и встал, чтобы представить переполненному залу, в котором присутствовали все самые влиятельные люди страны, премьер-министра Великобритании. Наступила выжидательная тишина.

Даже когда Макмиллан, высокий, любезный, с необычайно снисходительным выражением лица, встал, Шаса не ощутил, что находится на наковальне, на которой куется история; он скрестил руки на груди и опустил подбородок, выражая внимание и сосредоточенность, как всегда во время дебатов и обсуждений.

Макмиллан говорил без эмоций, четко и ясно; текст его выступления явно был тщательно подготовлен, старательно проверен и отрепетирован.

– Наиболее сильное впечатление из всех, полученных мною за тот месяц, что я провел вне Лондона, – сказал он, – это сила африканского национального сознания. В разных местах оно принимает разные формы, но существует повсюду. Над материком дует ветер перемен. Нравится нам это или нет, рост национального сознания – политический факт. И мы должны принять этот факт. Наша национальная политика должна его учитывать.

Шаса выпрямился и опустил руки; вокруг все по-разному выражали изумление. Только теперь во вспышке прозрения Шаса понял, что мир, который он знал, изменился, что в ткани бытия, которая почти триста лет соединяла разные народы и страны, эти простые слова проделали первую брешь, и заделать эту брешь уже не удастся. Пока он пытался осмыслить весь масштаб повреждений, Макмиллан продолжал своим размеренным рассчитанным сочным голосом:

– Конечно, вы понимаете это не хуже других. Вы родом из Европы, родины национализма. – Макмиллан коварно включал их в новое видение Африки. – И в истории нашего времени навсегда останетесь первыми представителями африканского национализма.

Шаса посмотрел на Фервурда рядом с английским премьер-министром и увидел, что тот взволнован и встревожен. Уловка Макмиллана, не показавшего текст выступления, застала его врасплох.

– Наше искреннее желание – поддерживать и подбадривать Южную Африку как участницу Британского Содружества, но, надеюсь, вы не обидитесь, если я откровенно скажу, что определенные аспекты вашей политики не позволяют нам и дальше поддерживать вас, не отступая от наших глубоких убеждений относительно политического предназначения свободного человека.

Макмиллан провозглашал не что иное, как расхождение их путей, и Шаса обомлел. Ему хотелось вскочить и крикнуть: «Но я тоже британец: вы не можете так с нами поступить!» Он почти умоляюще осмотрелся и увидел такое же отчаяние на лице Блэйна и на лицах других английских членов парламента.

Слова Макмиллана опустошили их всех.

Весь остаток дня и весь последующий день Шаса был не в духе. На встрече с Литтлтоном и его советниками царила траурная атмосфера, и хотя сам Литтлтон извинялся и был полон сочувствия, все знали, что ущерб реальный и невосполнимый. Невозможно отрицать факты. Британия их бросает. Она может продолжать торговлю, но ограниченную. Британия сделала выбор.

Вечером в пятницу в парламенте стало известно, что в понедельник Фервурд обратится к парламенту и народу. У них еще оставался уик-энд, чтобы подумать о своей судьбе. На ужин в доме Сантэн в вечер пятницы речь Макмиллана набросила траурный покров, и Сантэн восприняла это как личное оскорбление.

– Этот человек просто отвратительно выбрал время, – призналась она Шасе. – Накануне моего приема! Лицемерный Альбион!

– Вы, французы, никогда не доверяли Британии, – поддразнил Шаса. Это была его первая за сорок восемь часов попытка пошутить.

– Теперь я понимаю, почему, – ответила Сантэн. – Только посмотри на этого человека – типичный англичанин. Облекает целесообразность в плащ высоконравственного негодования. Делает так, как лучше для Англии, и при этом корчит из себя святого.

После того как женщины оставили мужчин в великолепной столовой Родс-Хилл с сигарами и коньяком, Блэйн должен был подвести итог.

– Почему мы так недоверчивы? – спросил он. – Почему считали невозможным, что Британия нас отвергнет? Только потому, что мы бок о бок сражались в двух войнах? – Он покачал головой. – Нет, караван идет, и мы должны идти с ним. Мы не должны обращать внимания на глумление лондонской прессы, на ее радость из-за столь беспрецедентного выговора и отречения от нас – и националистов, и тех, кто стойко противостоит им. Отныне мы одни, наше одиночество будет усиливаться, и мы должны научиться стоять на собственных ногах.

Шаса кивнул.

– Речь Макмиллана принесла огромную выгоду Фервурду. У нас только один путь. Мосты сожжены. Отступление невозможно. Нам придется идти с Фервурдом. Попомните мои слова: не пройдет и года, как Южная Африка станет республикой, а потом… – Шаса затянулся сигарой и задумался. – Что будет потом, знают только Бог и дьявол.

* * *

– Иногда мне кажется, что Бог или судьба сами занимаются нашими скромными делами, – негромко сказала Тара. – Если бы не одна незначительная подробность – смена зала заседаний на столовую, – мы могли бы уничтожить человека, который принес нам весть надежды.