Читаем Ярость полностью

«Какой странный парадокс. Человек, одаренный множеством талантов, способен растратить их по мелочам, не развив ни одного до совершенства», – думал Блэйн, переводя взгляд с Шасы на его сыновей.

Как всегда, Шон и Гаррик без приглашения присоединились к игре и, хотя не могли сравниться со старшими в силе и проворстве, делали хорошие пасы и доставали мячи.

Шон сидел в седле, как его отец, когда был тех же лет, и у наблюдавшего за ним Блэйна щемило сердце. Лошадь будто бы стала частью Шона, между лошадью и всадником установилось полное взаимопонимание, Шон действовал клюшкой естественно и непринужденно, но быстро терял интерес и сосредоточенность и начинал небрежничать и глупо ошибаться; его больше интересовали насмешки над братом, он любил покрасоваться перед девочками, оттачивание стиля его не занимало.

Гаррик оказался полной противоположностью старшему брату. Между седлом и его мягким местом пробивалось столько солнечного света, что ослеп бы и слепой. Однако он умел полностью сосредоточиться, мрачно смотрел на мяч сквозь очки, клюшку использовал с изяществом землекопа, роющего траншею, и поразительно, как часто ему удавались хорошие удары и с какой скоростью летел от него мяч из бамбукового корня. Затем Блэйна поразили перемены в фигуре внука. Из тощего заморыша, каким он был совсем недавно, Гарри превратился в юношу с непропорционально мощными для таких лет плечами, грудью и руками. Но когда пришла пора идти пить чай и Гаррик спешился, оказалось, что тощие ноги придают ему неудачное сходство с человекообразной обезьяной. А когда он снял шапочку для верховой езды, растрепанные темные волосы встали торчком. Шон прохаживался, заставляя девочек смеяться и краснеть, а Гаррик не отходил от отца. И снова Блэйн удивился, заметив, как часто Шаса обращается непосредственно к сыну, даже показывает, как держать клюшку, размещая его пальцы на рукояти; когда Гаррик взял клюшку правильно, Шаса слегка ущипнул его за руку и сказал:

– Вот так, чемпион. Мы еще увидим тебя однажды в зелено-золотом джерси.

Трогательно было видеть благодарную улыбку Гаррика, и Блэйн переглянулся с Сантэн. Совсем недавно они обсуждали полную незаинтересованность Шасы в этом ребенке и как пагубно это сказывается на Гаррике. Приходилось признать, что их опасения были безосновательными. Больше стоило тревожиться за двоих остальных.

Майкл в игре не участвовал – он повредил запястье. Повреждение было загадочное: исключительно болезненное, оно тем не менее не оставило ни следа на коже. Удивительно, но всякий раз, когда предстояли тяжелые физические усилия, тренировки, у Майкла заболевало запястье или колено. Блэйн нахмурился, поглядев на Майкла, который сидел за столом под дубами рядом с Тарой; они оба склонили головы к книжке стихов. Оба ни разу не взглянули в сторону поля, откуда доносились крики, смех и смелые реплики. Блэйн твердо верил в старую истину, гласившую, что у молодого человека должен быть дисциплинированный ум в здоровом теле; молодой человек должен активно участвовать в здоровых и грубоватых жизненных стычках. Он говорил об этом с Тарой, и хотя та обещала подталкивать Майкла к участию в спорте и играх, Блэйн не видел никаких свидетельств того, что она это делает.

Сзади послышался приглушенный хор возгласов и хихиканья, и Блэйн оглянулся. Где бы в эти дни ни находился Шон, рядом каким-то чудом возникала толпа молодых женщин. Он привлекал их, как полное спелых плодов дерево притягивает мышанок. Блэйн понятия не имел, откуда эти девочки; среди них он узнал дочерей управляющего поместьем и немецкого винодела, выписанного Шасой, и красивую светловолосую дочь американского консула, но остальные были ему незнакомы – вероятно, дочери полдюжины политиков и членов дипломатического корпуса, которые были обычными гостями по субботам за чаем в Вельтевредене. «Мне не стоит вмешиваться, – говорил себе Блэйн. – Но нужно поговорить об этом с Шасой. С Тарой говорить бесполезно. Она для этого слишком мягка».

Блэйн огляделся и увидел, что Шон отошел от стола и направился к лошадям. Вместе с конюхом он принялся осматривать переднюю ногу своего любимого пони, мощного жеребца, которого Шон назвал Кеньятта, потому что он был черный и свирепый [50].

«Вот и оказия», – сказал себе Блэйн и подошел к Шасе. Они вместе измерили рулеткой ногу пони – единственное слабое место – и выпрямились.

– Как дела у Шона в школе Бишопа? – небрежно спросил Блэйн, и Шаса удивился.

– С вами говорила Тара? – спросил он. В начале года Шон перешел в старшие классы; в подготовительной школе он был одним из лучших учеников и капитаном спортивной команды.

– Неприятности? – спросил Блэйн.

– Ну, не без того, по возрасту, – пожал плечами Шаса. – Все будет в порядке. Он слишком способный, чтобы в конце концов все не обошлось.

– А что случилось?

– Не о чем беспокоиться. Он стал непослушным, и его оценки ухудшились. Я поучил его хлыстом – единственный язык, которым он бегло владеет. Все будет в порядке, Блэйн, не волнуйтесь.