Освещение в комнате, до сих пор теплое и желтое, изменилось. Шацкий оглянулся. Справа загорелся телевизионный экран, до сих пор невидимый. Несколько секунд прокурор наблюдал помехи, затем увидал самую макушку головы собственной дочери, засунутой вовнутрь чугунной трубы. Картинка обладала настолько превосходным качеством, что на черном гольфе были видны чешуйки перхоти, с которой Хеля, несмотря на все свои старания не могла справиться, и что вызывало у нее стопроцентно-подростковое отчаяние.

Уже тогда он должен был понять все. Но ведь он был таким усталым…

Шацкий поднялся и сделал несколько шагов к экрану. Хеля задрала голову. Ее красивые глаза были расширены страхом, но в них не было ни следа слез или паники.

Зато в них было согласие с ситуацией.

К изображению прибавился звук. Шацкий слышал ускоренное дыхание дочери.

Он стиснул кулаки. Затем почувствовал за собой движение и обернулся. Виктория стояла сразу же за ним. Скульптурно прекрасная богиня мести, фарфоровое лицо с классическими чертами, обрамленное черными волосами.

— У тебя есть последний шанс прекратить это безумие, — прохрипел мужчина.

— Целый день она сидела в одном месте, которое легко было найти, ее охранял всего один человек. Ты мог спасти дочку. Я дала тебе шанс, которым ты не воспользовался, поскольку ты некомпетентен, как и все вы. И теперь ты почувствуешь, какую боль способно доставить некомпетентное правосудие. Гляди.

Из телевизора донесся шелест.

Шацкий оглянулся, он увидел тень на лице собственной дочери, кто-то заслонил источник света. Все ее мышцы напряглись в гримасе испуга, из-за чего ее красивые черты лица на мгновение утратили человечность, превратившись в мордочку зверька, который наверняка знает, что погибнет, который знает, что ничего тут не сделаешь, и в нем уже ничего не осталось. Кроме страха. Никогда он не видел подобной гримасы на лице живого человека. Зато он помнил останки, которые находили именно с таким выражением на лице.

Нет, сознания он не потерял, но с ним случилось нечто странное, словно бы он отклеился сам от себя. Последующие несколько секунд он чувствовал себя зрителем этой сцены, но никак не ее героем. Так он это запомнил.

Он глядит со стороны. Слева столик с термосом и лампой. Затем Виктория: стройная, гордая, выпрямленная, со сложенными на груди руками и распущенными черными волосами. Потом он: пятно черного пальто на фоне черной стены, плюс по-настоящему белое пятнышко лица и волос, левитирующее в воздухе. С правой стороны огромный телевизор, искаженное лицо Хели, заполняющее весь кадр.

А потом неприятный шелест, струя белых шариков, сыплющихся в чугунную трубу и страшный, животный крик его дочери, в соединении с отзвуками глухих ударов, когда тело Хели в отчаянии, панике и в боли начинает конвульсивно защищаться.

Белые гранулы гидроокиси натрия молниеносно заполнили внутреннюю часть трубы, засыпали Хелю по шею и выше, она делает все возможное, чтобы их не глотнуть, вытягивает шею и откидывает голову вверх, быстро дыша через нос; Шацкий видел, как шевелятся ноздри. Он видел и перепуганные, нечеловеческие глаза. Видел, как она, вопреки своему желанию, открывает рот, как страшный крик переходит в кашель, когда в горло попадают первые растворяющие плоть шарики.

И в этот самый миг он повернулся и стиснул пальцы на шее Виктории Сендровской.

ЧЕРЕЗ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ

Возле калитки он отвернулся и поглядел на злой дом.[142] Контуры того расплывались в темноте, чудовищный ноктюрн, написанный оттенками мрака. Мрачно-черный дом с черными дырами окон, на фоне черно-серой стены леса. Вдруг что-то нарушило этот праздник тьмы, что-то мелькнуло в поле зрения. Шацкий вздрогнул, уверенный, что это пришли за ним. Что он станет уже третьим живым созданием, который в течение четверти часа пересечет границу между жизнью и смертью.

Только он ничего против этого не имел. Совсем даже наоборот. Ему не хотелось жить. И сейчас он ничего не желал столь сильно, как просто не жить.

Но за мельканием не возникла чья-то фигура, свет фонаря, вспышка выстрела или, хотя бы, блеск клинка. Через секунду в глубокой черноте появились новые и новые мелькания, и до Шацкого дошло, что это первый снег. Все большие снежинки все более смелее спадали с неба, устраиваясь на мерзлой, грязной земле, на злом доме и на черном пальто прокурора.

Он прикоснулся к крупной снежинке на воротнике, как будто желал тщательнее осмотреть ее, но та мгновенно растворилась, превратившись в каплю холодной воды.