Читаем Ярославичи полностью

— Заработки, говорите? Я лично считаю, что большие и легкие заработки развращают людей. Деньги должны иметь свою цену. Когда они заработаны честным, разумным трудом, тогда и тратятся разумно. А не так, как говорили в старину: «С ветру пришло, на ветер ушло...» Бережливость к заработанному рублю воспитывает в человеке и дисциплину, укрепляет характер. Производство только выигрывает от этого. Во всяком случае, так у нас. Я очень высокого мнения о наших людях. Отзывчивые, желанные, коллективисты. На помощь, кому нужно, бескорыстно приходят. Нет у нас этого рвачества. А заработки высокие. Но, — повторила по слогам: — за-работки. За работу. Перед заводским юбилеем готовились к торжествам. Цеха убирали. Свои цеха. Как хозяйка обычно убирается к празднику. Все вышли, работали весело. Не требовали никакой дополнительной оплаты, не ныли, мол, тяжело, и быстро отделались, навели чистоту.

— Вполплеча, — сказала я, — работа тяжела, оба подставишь — легко справишь.

— Народная мудрость?

— Да, вековые наблюдения. Тот, кто «тянет резину», устает больше.

— Правильные наблюдения, — кивнула Галина Борисовна и снова высоко отозвалась о коллективе цеха.

— Так уж все и хороши? — усомнилась я.

— Почему все? Есть и такие, которые выбиваются из общего строя. Эти прежде всего бросаются в глаза, порой, глядя на них, судят обо всем коллективе. Но ведь не они определяют успехи. В заводском музее хранятся знамена, врученные коллективу шинного. Ордена Ленина, Октябрьской Революции. Что это, как не усилия коллектива? Наш шинный называют кузницей кадров. А часто и академией. Не пересчитать специалистов, руководителей новых шинных заводов, которые получили здесь, в Ярославле, выучку и закалку. Не только граждане нашей страны, но [и] практиканты из Венгрии, из Вьетнама, Китая, Болгарии, кубинцы, корейцы, румыны, чехи. Во многих из этих стран побывали и наши специалисты, помощь оказывали, учили. Сами знакомились с производством шин на предприятиях некоторых известных западных фирм.

Хорошо она говорила о цехе, о людях, мимоходом, к месту, похвалила Ярославль, и я решила — наверное, выросла Соколова тут, «на резинке», подобно Евдокимову.

— Вы что же, из Полушкиной рощи? — спросила.

Ответ прозвучал неожиданный:

— Я здесь всего пять лет. Приехала из Барнаула. Там я была тоже технологом, только главным — всего завода. Новое предприятие пускала, налаживала производство. Сюда командировали. Завод устоявшийся, сильный. Но ведь живой организм. Бывают подъемы, бывают и спады. Главное — люди. Когда они верят в себя, в свои силы, в дело, то можно преодолеть любое препятствие...

Ах, как мне нравилась эта невысокая, крепкая женщина, наполненная энергией, светящейся в ее круглом лице, в глазах, строго и требовательно глядящих из-под очков. Нравилась речью своей, четкой и выразительной, свидетельствующей о логике мышления. Нравилась даже тем, как складно сидела на ней спецовка и как по-деловому повязан галстук.

Когда я стала расспрашивать о ней самой, Галина Борисовна сказала:

— Это уже совсем незачем.

— Почему же?

— Реклама развращает людей. Похвалят раз-другой, а человек уж и ждет, чтоб и дальше тоже его обязательно называли. Иной раз случается и хвалить больше не за что, а так и идет по накатанным рельсам. Слава, знаете ли, коварная вещь. Не всем по силам.

— А как же Жуков? Его-то не испортила слава?

— Хороший, трудолюбивый мужик. Требователен, поблажек не дает, но справедлив, людей не обижает, в нужде поможет, ровен в общении.

— Наверное, много пишут о нем? Ведь Герой!

— Конечно. В газетах, в журнале была статья.

— Вот видите, не развратился.

Галина Борисовна засмеялась, сказала, что Жуков — особый случай.

Особый ли? Нет, дорогая Галина Борисовна, умный человек никогда не зазнается...

Однако пора направляться и к Жукову.

Но прежде чем шагнуть по металлическим плитам в соседнее помещение, где стоял его агрегат, я вернусь немного назад, в заводской музей, где заведующая его, Алла Константиновна Колобенина, показывала мне альбомы с фотографиями ветеранов труда и Великой Отечественной войны, тех, кто работал, реконструировал завод, восстанавливал его после фашистских бомбежек, кто крепил мощь, обороноспособность и защищал в войну независимость Родины.

Она отыскала фотографию пожилого человека, сказала:

— Бывали случаи. Может быть, и узнаете. Вот он ленинградец, с вашего «Красного Треугольника».

Я пытливо вглядывалась в изображение, пытаясь сквозь сетку морщин увидеть, возродить молодые черты. А вдруг?.. Нет, вряд ли... Хотя и не исключена возможность... Могла его видеть в столовой, на собрании, может быть, и в цеху, куда мы, фабзайцы — Женя Подзолова, Нюра Ручкина, — бегали посмотреть на тех, кто уезжал в Ярославль. Их окружал ореол не то чтобы героизма, но чего-то значительного, неизведанного, а поэтому манящего. Нет, не узнала, не обнаружила в снимке Полукеева запомнившихся черт тех наших товарищей по спортивному клубу, которые отстаивали заводскую честь.