Читаем Ярославичи полностью

— Некрасов наш земляк, хоть и родился на Украине. Все, о чем он писал, взято из жизни. Ведь даже само название Грешнево о многом говорит. А деревень в «Новой Кештоме» около двадцати. В будущем там планируют оставить четыре благоустроенных населенных пункта.

— Говорят, что земли дальних селений, лишившись хозяев, приходят в запустение?

Мы вернулись к столу, где уже лежала сводка о вывозе хозяйствами на поля навоза, — шла торопливая подготовка к весне, и секретарь внимательно просмотрел показатели,

— Бывает и так. — Он отложил листок. — Зависит многое от состояния дорог. При хороших дорогах с современной техникой в самый дальний угол доберешься за двадцать минут. Есть в той же «Новой Кештоме» дальняя деревенька Василисово. Людей там почти не осталось, на бывших усадьбах куда как споро взялись сорняки. Впрочем, у нерадивых хозяев и ближние земли стонут от сорняков.

— Многие говорят, плохи у вас дороги, — заметила я.

— Да, это наше бедствие. Вот и Рыбинское море нам подпортило их. Стал выше уровень подпочвенных вод. Сыро во многих местах.

Памятуя совет побывать в «Новой Кештоме», я стала расспрашивать о ней.

— Хозяйство крепкое. Самое крепкое в районе. Угодий девять тысяч гектаров, пашни четыре, без малого, тысячи. Остальное — леса. В основном. В 1982 году колхоз получил миллион двадцать пять тысяч дохода. Лен дает много.

— Вот лен-то, его мне и хотелось бы посмотреть...

— Для этого лучше ехать летом, когда он цветет. «Голубые разливы», так у вас говорят поэты?

— Положим, поэтов не меньше и среди тех, кто его растит. Сколько песен сложили про лен, добрых поговорок, пословиц, хоть и был он особенно трудоемок.

— Почему же был? Он и сейчас не легко дается, хоть появились и машины, и обработка его частично механизирована. Увы, и машины далеки от совершенства, а многих процессов механизация вообще еще не коснулась.

Секретарь снова взял сводку о вывозе удобрений. Что-то, видно, его волновало. Отвлекся от разговора, стал куда-то звонить, просил кого-то заглянуть к нему через полчасика.

То, что он сказал про лен, мне было давно хорошо известно. Лен с детства вошел в мою жизнь, и по сей день у меня хранятся вышитое крестом холщовое полотенце и накомодник голландского полотна, с каймой работы искусниц-монашек, из приданого мамы. Лет тому накомоднику больше восьмидесяти, а он все как новый — блестящий, прохладный, не старится — чудесное свойство льна.

Лен сохраняет от тлена. Древние египтяне знали эту его целебную силу, и мумии фараонов пеленали льняными бинтами. В этих бинтах они и дошли до нас, не истлев.

Сколько раз мне доводилось видеть «голубые разливы». Помню, в первые дни войны на Смоленщине мы, студенты, копавшие оборонные рвы, в короткие передышки пололи лен, помогая колхозницам, — мужчины все уже воевали. Потом он цвел так обильно, как будто с отчаянием. В теплые ночи ползли по полям туманы, катилась с грохотом танков, с воем летящих на землю бомб всепожирающая война. Горели хлеба, горели деревни, тот лен так и остался неубранным.

В пятидесятых годах я видела там же его возрождение. С таким упорством растили его старые, ныне ушедшие, но знавшие толк в своем деле, льноводки. Они тревожились за судьбу своего ненаглядного детища, именно так, по-матерински, любили его. Да и как не любить, не любоваться им в пору его цветения, когда в самую светлую пору суток раскрываются искренние голубые глазки и словно бы с изумлением смотрят на мир. В эти несколько чистых часов совершается таинство зарождения будущей жизни. И уже лепестки стареют, чешуйками опадают, смешиваясь с землей, а наутро, с рассветом, раскрываются новые бутоны, и снова все происходит по закону природы.

Издавна люди приметили: лен две недели цветет, четыре спеет, а на седьмую семя летит.

И эта пора созревания не менее хороша. Все поле стоит в золотистых бубенчиках, напоминающих детские погремушки. И от этого рождается необъяснимая радость, волнение, ощущение завершения очень важного жизненного процесса.

Как ни трудна была льняная страда, не убила она любви у крестьянок к этой древней культуре. Теребили его они до кровавых трещин на загрубевших, казалось бы, неуязвимых руках. Расстилали по клеверищам под обильные августовские росы. Мяли, чесали, удаляя начеси, изгребь, пряли, ткали холсты, белили их, выпаривая с золой в гончарных кулигах, едва задвинув их рогачом на катке в широкое горло русской печи. А потом полоскали в прудах и на речках, на скалке выкатывали рубелем, складывали в куски и несли на «ярмонку».