– А чего она, Федорыч?

– Не знаю, Семенов. Может, спросить чего хочет.

Мы вышли на улицу. Точно, она тут. Стоит под мелкой сечкой дождя. Без зонта. Красный лепесток на фоне серого сырого города. Шляпа ниже уровня взгляда. Почему-то, когда я смотрел на Елену, в голове вертелась фраза «пламенеющая готика». Я толком и не знаю, что это. Стиль какой-то архитектурный. Чем он от остальной готики отличается, даже не догадываюсь. Но от фразочки этой не отвязаться. Пламенеющая готика – пламенеющая Елена.

– Здравствуйте, Елена Васильевна. Это вот Семенов, – махнул я рукой.

Почему-то не счел нужным представить его по-нормальному. Просто «Семенов», ни имени, ни звания. А он отступил на шажок, в момент закаменел гордо: правая рука на эфесе воображаемого меча, лицо жесткое, углы губ пренебрежительно вниз. И, чуть склонив голову, пролаял:

– Приветствую тебя, смертная женщина. Углук, тысячник правого крыла Великой армии Урукхай.

Чего его вдруг понесло? Тренируется, что ли? Орка в себе отрабатывает?

А Елена – вот уж чего не ожидал! – вполоборота, взгляд из-под шляпы острый, обжигающий ледяным холодом, и голос, сотканный из колючего презрения:

– Ко мне обращайся леди Френегонда, орк.

«Орк» прозвучало как «раб». Но она тут же оттаяла:

– Здравствуйте.

– Елена Васильевна, вы что, тоже играете?

Я не мог скрыть удивления.

– Нет, – качнулась шляпа, – это я так брякнула, для соответствия. Извините. Я не играю, мне всю жизнь не до игр было.

– А зря, – подскочил Семенов, – у вас здорово получается, приходите к нам в Эгл.

Елена вздохнула:

– Я подумаю. – И добавила тут же, торопясь, чтобы не оборвали: – Я знаю, где ее искать, Волчицу. Давайте, может, опять в кафе сядем? Я покажу.

Любительница частного сыска, охотница на оборотней, не уймется. Но сегодня у меня другая программа. Поэтому сегодня, леди Френегонда, не ваш день. Я прижал руку к сердцу:

– Елена Васильевна, не сегодня. Сегодня никак, торопимся. Давайте завтра. Хорошо?

Она пожала плечами:

– Хорошо.

Развернулась и ушла.

Мы прыгнули в машину Семенова и понеслись навстречу судьбе.

Элла

Он тоже волк

Полнолуние прошло. Прошло мимо меня. Я не перекинулась. Я уходила бегать. Но все без толку. Бегу и ничего не чувствую. Нет перехода. Нет! А если и не будет никогда? Я навсегда заперта в этом чертовом чужом теле без возможности вырваться на волю хотя бы на время? Поначалу, когда я поняла, что перекидываюсь, мне было страшно. Но я привыкла. Быстро привыкла. Вошла, что называется, во вкус. Ночь, бег, свобода. Мне это было даровано. А теперь отнято? Навсегда? Почему?

Из-за той бабы? Гнилой, мерзкой, вонючей. Из-за нее я перекинулась не ко времени. Она нарушила что-то в порядке вещей. Надо было бежать прочь, удирать во все лапы, а ее отпустить? Позволить ей истекать кислой похотью? Я не могла… Я не могла. Все что угодно. Только не этот омерзительный дух, курящийся желтым дымом из всех пор грязного тела, как споры перезрелого гриба-дождевика. Нажми на него, и во все стороны – пуф!

Были еще трухлявые души, которые я перешибла.

После той голой пионерки много времени прошло. Май накрыл нас теплой волной. По всему городу сирень цвела, плавала сине-розовыми облаками в воздухе. Вечер только начинался, светло было вовсю. Я к реке вышла задами цыганской деревни. Сейчас побегу. Сейчас. Скоро. Присела на корточки у воды руки помочить. Вода чистая, на дне песок, битый кирпич старый, стекла ловят последние лучи, изумрудами высверкивают. Здесь не покупаешься. Сюда и не ходит почти никто. Пацаны только местные тусуются иной раз – костерок, пиво с чипсами. Рядом база лодочная, вон ее забор свеженький из профнастила. И кто-то уже лист один задрал, дыра красуется.

Чего меня к этой дыре потянуло, не знаю. Будто дернул кто: «Иди посмотри». Я и пошла.

Ближе подошла, поняла, не надо туда смотреть, надо бежать. Прочь бежать со всех ног. Из дыры плотный смрад идет, слоистый такой – так собачья случка воняет. Только тут сильнее. Сама себе говорю: «Стой, Элла, не ходи туда», – а меня будто веревкой тянут. Подошла, заглянула, уже зная, что увижу. Они там трахались. Как собаки. Ненавижу собак. Баба впереди внаклонку стоит, а мужик сзади пристроился и охаживает ее. И так с каждым разом пристанывает: «Хым, хым».

Я отпрянула, красным туманом все заволокло, адреналин вдарил, и понеслось. Перекинулась – и бежать, куда лапы вынесут. Главное – подальше отсюда.

Я долго мчалась вдоль берега прямо по воде, опустив низко морду. Хотелось выбить из ноздрей, из мозгов эту дрянь. Потом носилась в сиреневых зарослях, ломая ветки, давя лапами осыпавшиеся цветы. Выныриваю из кустов, башкой трясу, во все стороны цветочки с меня – как вода из газонной поливалки.

И тут вдруг мне навстречу эта бабца. Которую мужик за забором. Идет довольная такая, аж светится, как старинный пятачок желтенький. Она даже не рюхнула, что случилось. Я ее под сирень и там – в клочья. Только завизжать успела и уже хрипит. Все, каюк.