Читаем Гувернантка полностью

– Ох, – сокрушенно покачала я головой, присаживаясь на табурет, живо освобожденный мне лакеем Пашей, – как я перепугалась… я бы на вашем месте, Аннушка, вообще, наверное, чувств лишилась, – и, помолчав, спросила: – так что же совсем никто не видел, как бедный Петр Фомич туда входил, и с кем? Даже Катя? Ее спальня ведь как раз напротив гостевой.

– Говорит, что не видела ничего и не слышала, – Аннушка чуть поморщилась, – да вы же знаете, как Катька разговаривает: фыркнула и проворчала только в сторону.

Катюша и правда любопытством никогда не страдала, ее мало что интересовало в жизни, кроме собственной персоны: она бы не обратила внимания, даже пройди убийца с револьвером мимо нее. Катюши сейчас не было в кухне – она вообще ходила сюда редко, полагая, очевидно, что кухонное общество ей не ровня.

– Говорю же, с улицы это зашли – точно кто-то чужой был! – стояла на своем, меж тем, Аннушка.

– Никто посторонний не заходил, еще раз тебе говорю! – ответствовал ей Федор – высокий статный мужчина, бывший солдат, работавший швейцаром в нашей парадной. Он тоже любил заходить на чашку вечернего чая – в основном, конечно, ради Аннушки, которая, ко прочим своим достоинствам, была особой довольно миловидной. Подумав, Федор добавил: – Разве что господа постоянно прибывали – но так и из них дома не покидал никто! Это уж когда ты завизжала на всю Пречистенку, разъезжаться начали.

– Это вы про Шумовых? – осведомилась я как можно безразличнее. – Они ведь, кажется, еще до приезда полиции уехали.

– И про Шумовых, и про Никольских, – начал перечислять Федор, – и Разины еще уехали – уже перед самой полицией. Я умом-то понимаю, что нельзя никого выпускать, да только разве станут меня господа слушать?

– Не корите себя, Федор, все равно полиция не опрашивала никого, – отозвалась я.

Собственно, ради этих сведений – кто уехал до приезда полиции, а значит, теоретически мог увезти оружие – я пришла в кухню. Только ничего мне это не дало. Госпожа Шумова вот-вот должна была разрешиться от бремени, так что их желание отгородиться от лишних волнений вполне понятно. Никольские, мать и дочь – одной девяносто два года, второй семьдесят четыре – подходили на роль убийц с трудом. Разины, семья с целым выводком детишек, тоже едва ли годились. Хотя, все может быть. Надо будет их всех проверять, но пока ума не приложу как…

Как бы там ни было, очевидно, что Балдинского застрелил кто-то из людей, официально приглашенных этим вечером в дом. Федор – человек ответственный, у него и мышь не проскочит незамеченной. Причастность соседей с первого этажа, с которыми у нас была общая лестница, я отмела сразу: они всей семьей со слугами отбыли сегодня утром на дачу, оставив в квартире лишь приходящую горничную и старичка-лакея.

С черной лестницы [10] тоже никто не мог войти – без ведома Анны, по крайней мере – я знала, что каждый вечер в десять часов она запирает дверь. И окна запирает на щеколды, тем более что сейчас март, в квартире ощутимо холодно, и нужды раскрывать окна нет.

Допив свой чай, я сослалась, что мне нужно пожелать доброй ночи Елене Сергеевне, и ушла – я действительно направилась к Полесовой. Та еще не спала, сообщила мне, что уложила детей, но сама уснуть не может. Она и правда была крайне взволнована: эмоционально поведала мне, как ее муж собрался срочно организовывать переезд, потому что не понимал, как можно спать в доме, где только что убили человека, и как она его успокаивала, говоря, что им некуда деваться на ночь глядя. Тогда Жоржик сказал, что ему все равно ужасно не по себе здесь, собрался и уехал в клуб – очень мудрое и верное решение в данной ситуации, ничего не скажешь. Мы проговорили с Еленой Сергеевной не меньше часа, пока я не стала замечать, что она едва сдерживается, чтобы не зевать – тогда я пожелала ей спокойной ночи и ушла.

Проходя мимо детской, я не могла не подумать в очередной раз, что Елена Сергеевна идеализирует своих детей и ничего о них не знает – спят они, как же! Из-под двери то и дело вспыхивали отблески свечи и доносились голоса. Я, желая застать их врасплох, резко отворила дверь. Правда, увидела немного не то, что рассчитывала.

Мари сидела на ковре и поглаживала волосы Никки, положившего голову ей на колени. Напротив, вокруг едва тлеющей свечи сидели по-турецки Конни и Митрофанушка – сестра читала им что-то, а те с большим интересом слушали.

На лице Мари не было сейчас ни хитрости, ни упрямства – она выглядела какой-то очень беззащитной, совершенно растерянной и даже уязвленной. Все это только подогрела мою уверенность, что она читает братьям что-то неприличное: я слышала, что у восточных народов, культуру которых так обоэжает моя воспитанница, очень популярна некая книга, трактат о любви, название которой приличным девушкам и знать не полагается. Ничуть бы не удивилась, узнав, что этой литературой Мари и решила поделиться с братьями.

– Что вы читаете? – спросила я, сверля ее взглядом.

– Жюль Верн «Пятнадцатилетний капитан», – отозвалась Мари неловко – видимо, все еще от неожиданности.