Читаем Гусариум полностью

Граф оглядел свою тайную гвардию. Ближе всего стоял бывший гувернер Сен-Том, тощий седой старик с длинным носом и упрямым подбородком. Гувернеру принадлежала большая часть французского текста в романе — граф неплохо изъяснялся и читал на языке Руссо, но писать категорически не любил. Рядом с французом расположился Тихон, бывший крепостной, а ныне учитель в крестьянской школе, человек хитрый и язвительный, мастер до всяческих интриг и неожиданных сюжетных меандров. В дальнем конце стола высился Степан Сагайдаш — знакомец графа по кавказским делам. Сагайдаш и в литературе оставался лихим казаком, любил описывать сражения и воинскую доблесть. Его усилиями литературный вариант сражения под Аустерлицем чуть не закончился безоговорочной победой союзников. Однако Лев Николаевич не дал таланту развернуться. Напомнил Степану про историческую достоверность и сцену переписал.

Эти трое помогали графу в том, что он именовал словечком «проект».

— Стало быть, государи мои, диспозиция у нас следующая, — Лев Николаевич взял большую картофелину и расположил ее посреди стола, — пришла пора баричу Пьеру покуситься на Бонапарта.

— Дело-то непростое. Момент больно важный, — Тихон огладил бороду, глянул на товарищей. Мужчины согласно закивали — не взяться бы лучше вам самому, батюшка Лев Николаевич.

— Неча, неча, — нахмурился писатель, — сами управляйтесь, дела у меня.

— Кому же выпадает честь плести сюжетный нить, maître? — поинтересовался француз.

— Промеж себя разбирайтесь, — громыхнул герой Севастополя.

— А мабуть, этого Буонопартия — того, — заговорщицки подмигнул Сагайдаш, — убить… Пусть Петруша его — кинжалом. Аль из пистоли…

Граф задумался, воздел очи к потолку, затем поскреб в основании бороды и только после того промолвил:

— А это, государи мои, как сюжет выведет. Опять же разбирайтесь промеж себя.

— Ну, это как-то… Супротив исторических фактов может выйти, — с тревогой глянул на Сагайдаша, а затем на графа опасливый Тихон.

— Правда искусства и правда жизни — вещи разные. А подчас даже — несовместные. И живут по различным законам… — Граф снова почесал заросшее горло, а потом заметил уже как бы сам себе, вполголоса: — Надо бы записать. Сейчас никто не поймет, а лет через сто, может, кому и пригодится…

Не выходя из задумчивого состояния, граф развернулся и, не попрощавшись, вышел в сад.

* * *

По аккуратной дорожке граф вышел к любимому деревцу. Эту вишенку Лев Николаевич собственноручно посадил пару лет назад. Прошедшей весной деревце заметно прибавило в росте, пораскинуло упругие ветви вширь. А когда-то это был жалкий саженец с вялыми запыленными листиками. Граф увидел его у забора одной из крестьянских изб. Юное и неказистое деревцо косо стояло в стороне от ворот, предназначенное то ли на продажу, то ли просто для выкидывания в компостную яму. Что-то необъяснимое зацепило сердце Льва Николаевича и заставило остановиться. Он кликнул хозяев. Вышла баба в неопрятной залатанной юбке, натянутой под самые подмышки.

— Что за деревцо?

— Вишня, — был ответ.

— Какой сорт? — спросил просвещенный граф.

— Укусная, — прошамкала баба.

— Я верю, что она вкусная, сорт-то какой? — не унимался Лев Николаевич.

— Так я же и говорю: сорт ея — вишня укусная! — чуть не по складам, словно малому дитю, пояснила баба.

Граф от души рассмеялся и забрал саженец. Лев Николаевич сам выбрал для деревца место в своем саду, собственноручно посадил его, регулярно поливал и называл почему-то Деревцем Сефирот. Как раз тогда граф начал брать у раввина Минора уроки иврита и основ каббалы — диковинные для русского языка слова потешали Льва Николаевича, и он, видимо для лучшего запоминания, старался приспосабливать их в повседневном быту. Так любимая вишня стала Деревцем Сефирот.

Лев Николаевич, чуть кряхтя, нагнулся и полил основание ствола водой из садовой лейки, затем коснулся упругих темно-зеленых, словно вода в заводи, листочков. Граф любовно, как будто непослушные вихры на голове ребенка, потормошил листву вишни.

— Да-а-а… — удовлетворенно прошептал Лев Николаевич. — Деревцо Сефирот.

Завершив немногословное общение с любимым растением, граф развернулся и пошел назад в усадьбу.

Поскольку времени писательской троице граф дал до утра, за работу решили садиться незамедлительно после его ухода. Француз принес писчей бумаги, перьев и чернил.

— Значится так, милсдари, делать нечего. Надобно начинать. Пьер наш уже в Москве, на квартире, стало быть… Болконский ранен, Наташа не отходит от него, — привычный к работе Тихон постелил перед собой лист.

— Начинай, друг Тихон, — кивнул Сагайдаш и налил себе из бутыли в походную чарку. — Начинай с Андрея и Ростовых, а мы уж попозже подключимся…

— Я бы, с позволения вашего, взялся писать про императора. Вторая линия — дело обычное, n’est-ce pas? — Сен-Том тоже расположил перед собой лист.

— Ну и бог вам в помощь, Петрушу тогда мне оставьте покамест, — казак опрокинул чарку и закусил луком. Вскоре он уже мирно спал, привольно устроившись на траве в тени старых груш.